– Кисонька, – говорю ей очень ласково. – Давай заниматься тем, что каждый умеет лучше: ты вот этим… – Движением руки поясняю, на чем ей лучше сосредоточиться. – А я займусь оперативным и тактическим планированием.
Кисонька понимает меня слишком буквально. И начинает заниматься предложенным сразу, незамедлительно. В процессе оперативного и тактического планирования наступает незапланированный перерыв.
Почему кисонька, спросите?
А язычок у нее кошачий – ласковый, нежный и в то же время чуть-чуть, самую малость, шершавый.
Нет, нет, с кошками Питер Пэн никогда подобных дел не имел!
Это я так, умозрительно…
Поднялся затемно. Вышел в холл и увидел отца, сидевшего на подоконнике. Он был одет и полностью собран, рядом стоял уложенный рюкзак.
– Не спится?
Он молча кивнул.
– А я выспался от души… Все как ты учил: дескать, следует расслабиться перед трудным делом, чтобы нервяк не словить и не перегореть.
– Слышал, слышал, как ты расслаблялся. И не только я слышал… По-моему, я учил тебя не совсем этому.
– Отец, я взрослый человек. И закроем тему.
– Взрослый, кто ж спорит… Но мне кажется, ты входишь в штопор. И сам того не замечаешь…
– Э-э-э… не совсем понял. В смысле, лезу в бутылку?
– Здесь другой штопор подразумевается, не тот, что для пробок… Когда самолет летит вот так к земле. – Он показал ладонью, как именно. – А пилот ничего не может сделать. Вообще ничего, сколько на штурвал ни налегай. Не работают закрылки при таких углах атаки… Это в авиации зовут штопором.
– Что значит «не может сделать»? Всегда можно катапультироваться.
– Можно… Только вот ты, Петя, в этой аналогии не летчик, а самолет…
– Ладно, спасибо за новую идиому… Поднимай Леденца и Горгону, а я остальных.
…Во время завтрака я внимательно поглядывал на свое воинство: как они настроены перед решающей схваткой.
Никакие тревожные симптомы в глаза не бросались.
Лена помалкивала, но улыбалась так, что у меня имелись все основания гордиться собой. Да что там улыбалась… Она сверкала, словно надраенная серебряная монета! Она светилась изнутри, словно… В общем, я гордился.
А Горгона вела себя как обычно, как всегда в этом походе. Смотрела на меня, будто на случайного и малознакомого попутчика, один раз обратилась: «Передай соль, пожалуйста», – спокойным и равнодушным голосом. Это Горгона-то, способная в темпе собраться и свинтить с детьми из дома – из-за того всего лишь, что, по ее мнению, муж слишком долго выбирал огурцы на рынке у молодой и симпатичной продавщицы (не утрирую, был такой случай, пришлось догонять и… не будем о грустном).
И я счел, что отец слегка преувеличил, сказав «не только я слышал», стены здесь добротные, сталинской постройки.
Там более что и Андрей на меня волком не смотрит… Да и вообще поведение его изменилось, причем к лучшему: весь наш поход был он неуверенный, дерганый, не знающий, куда деть руки, – а сейчас сосредоточен и спокоен. Я вспомнил, что и в Новой Голландии этот размазня менялся, когда приходила пора взяться за дело. И порадовался, что не придется отвлекаться, приглядывая за слабым звеном.
Тревогу вызывала Жужа и ее состояние… Но и тут на вид все в порядке, Жужа выглядела значительно лучше – скушала, правда, все равно порцию не то воробья, не то мышонка. Однако бодренькая, румяная, голосок звонкий. Я все же поинтересовался, не надо ли ей по пути «подзаправиться» – на «рампе», например, или на «сучьей пряди», при нужде проложу маршрут мимо них, я специально планировал время с запасом…
Она ответила не словами – наглядной демонстрацией. Сняла очки, уставилась своими чудо-глазами на пластиковую вилку, лежавшую на столе. Та немедленно начала деформироваться, потекла и вскоре обернулась небольшой лужицей. Опыт невосстановимо изгадил скатерть, вонь расплавленной пластмассы аппетит не улучшала, но я успокоился… А вот Эйнштейн, наверное, взвился бы до потолка. Его предположение о «тотеме» – каракатице после этого трюка скончалось, пожелав всем долгих лет жизни. Да и в общую «тотемную теорию аномальности» придется внести коррективы. А мне плевать. Я практик.
– Это моя вилка! – возмущенно произнес Леденец. – Была…
– Я в порядке, папа, – с улыбкой сказала Жужа.
И вот тогда-то, после этих Жужиных слов, Горгону буквально перекосило.
– Отлично, милая. Тогда сделаем так… – Я поднялся из-за стола. – У нас есть полчаса до выхода, потратим их на то, чтобы научиться одному забавному фокусу. Пойдем, дочка.
Горгону перекосило еще сильнее. Даже, я бы сказал, перекосорожило.
Приятно взглянуть на нее такую…
Без двух минут восемь. Я стою на Садовой, возле Апраксина двора. Посередине улицы стою, идеальная мишень.
В руке – похожий на батон спутниковый телефон. Рядом Жужа, остальных членов группы поблизости нет. У них задачи важные, у каждого своя, но мешаться под ногами им не следует. Горгона, например, у нас как дальнобойная пушка большого калибра – хороша при стрельбе с закрытых позиций, а на передовой почти беззащитна.
