…включи телевизор, там показывают твой сериал, я так и не могу понять (а ты не рассказываешь: боишься, что вычислю твою фамилию?
Зачем?), кого из них ты озвучиваешь – дону Люсию или жену архитектора Мендисабаля…
…я хочу, чтобы телефонный звонок застал меня ночью, врасплох…
…а я не люблю театра: это развлечение для бедных, с тощим кошельком интеллекта…
…слышала бы тебя моя лучшая подруга: она всю жизнь отдала этому великому служению…
…послушай, Фея хлебных крошек, и что же твоя лучшая подруга получила взамен? Много счастья?…
…ты несправедлив – и по отношению к ней, и по отношению к театру. Я же сказала – она просто служит. Ей этого достаточно…
…ой ли?…
…тебе тоже не следует пытаться казаться хуже, чем ты есть, последний романтик. Разве я не права?…
…в одном театре работать, как всю жизнь прожить на станции под названием Муслимково…
…Не вари козлёнка в йогурте матери его; не перепутай крышку, чтоб не накрыть крышкой от пепси банку с колой…
…как странно грязнятся до непоправимого состояния мыльницы и футляры для зубных щёток – самые чистые вещи в мире…
…три раза в месяц я хожу на заседание историко-археологического общества. Ты знаешь, что к югу от Чердачинска, в степи, раскопали целую систему древних городов, им больше четырёх тысяч лет, и если
Рождество Христово принять за точку центра, то оказывается, что мы, наше время, зеркально совпадает со временем существования Аркаима. В последний раз нам показывали глиняный горшок. Он до сих пор пахнет козьим молоком. Представляешь, запаху этому ровно четыре тысячи лет…
…нет, ты всё-таки неисправимый романтик… Вы все в "ЖЖ" такие?…
…мне кажется, ты начиталась шпионских книжек про всемирные заговоры, уверяю тебя, никакой агентурной сети мы не имеем и никакого переворота не готовим…
…пусть будет так, как ты говоришь, так, как тебе удобно говорить, разумеется, я тебе верю… сегодня в моём китайском садике – осень, я начертила на песке несколько иероглифов – память, покой, бесконечность… но дождь стёр их…
…воспоминания, как вина, – со временем только крепчают…
…я заболела, рисуя миндальное дерево в цвету…
…рана, тот порез на руке, мне заменяет зеркало (дни, когда я не смотрюсь в зеркало, отличаются от тех, когда смотрюсь)…
…надеюсь, ничего серьёзного, Игорь?…
…ты молчишь уже несколько дней, надеюсь, ничего личного, Фея?…
А фея бегала на собеседование: как же, пригласили на канал
"Принчипессы", сериалы озвучивать, нужно попробовать.
Неоднократно тихим, добрым словом помянула покойного пациента – привыкла рассекать по Чердачинску на его роскошном автомобиле – когда внутренний комфорт пассажира меняет вид города до такой степени, что начинает казаться, будто и в Чердачинске, оказывается, жить можно.
Макарова не любила местное метро. Когда его строили, много кладбищ в центре потревожили, дети потом ещё долго всякими костями играли, черепа фосфором мазали. "Вечерний Чердачинск" постоянно печатал дикие истории и репортажи, случавшиеся на строительстве метрополитена. Каждый раз, погружаясь под землю, Макарова думала о том, что находится за этими гладкими, облицованными мрамором станами: слои почвы, следы деятельности, так называемый "культурный слой", навсегда испоганивший облик земли. Ну, и про людей тоже думала, что там, за стеной жили, спали, пока их не распотрошили.
Вот ей и казалось, что все эти безмолвные тени вопиют и стучатся бесплотными кулаками в стены тоннелей. Макарова часто представляла, что будет, если весь асфальт в городе снять, заставив землю дышать, как раньше – "полной грудью". Впрочем, дальше этого её фантазия не простиралась: мешали люди, много людей.
Здесь, под землей, запертые в ограниченном пространстве, пассажиры невольно учитывали друг друга, притягиваясь к чужим, незнакомым телам невидимыми лесками. Очень, между прочим, эротично, хотя и выматывает. Будто ищешь в потемках кого-то и не можешь никак отыскать.
На улицу Пушкина она ехала подземкой, долго искала в узких, полутёмных коридорах нужный кабинет, старалась понравиться секретарше. Её выслушали, спросили номер телефона, сказали: "Ждите".
Обратно ехала выпотрошенная, на метро уже сил не хватило. Села в пустой трамвай, почему-то переживала, если вагон долго стоял на светофорах и остановках. Странное дело, когда ты находишься внутри салона, именно передвижение трамвая в пространстве воспринимается как норма, недвижимость непереносима. Начинаешь нервничать, отбивать пальцами прилипшую мелодию, чувствовать, как затекают ноги.
Пришла домой обескровленная, сразу к мужу – массаж, перевязки, покормить, опять же, надо. Оголодал. Похудел сильно. Муж старался широко открывать рот, смотрел ей прямо в глаза, удивлённо так, словно в первый раз видел. Словно спрашивал – не надоел ли ещё… долго ли со мной мучиться будешь…
Макарова улыбнулась в ответ (по телу пробежали волнистые молнии нежности).
– Всё у нас с тобой хорошо, дурилка картонная…
Утром загрузила компьютер, скачала целую груду электронных писем
(модем пищал как резаный) – Игорь сходил с ума, не зная, как понимать затянувшееся молчание, "муж приехал?".