Ангелы Опустошения полностью

Мы приблизились к странной паре но те заспешили прочь испугавшись. Ирвин заставил нас вить по улице петли пока мы не столкнулись с ними вновь. Легавых поблизости не было. Старший пацан засек какое-то сочувствие в глазах у Ирвина и остановился поговорить, сначала попросив сигарет. По-испански Ирвин выяснил что они любовники но бездомные и полиция преследует их специально по какой-то ебанутой причине или же один ревнивый фараон. Они спали на пустырях в газетах или иногда в плакатах сорванных со стендов. Старший был просто голубым но без этой вот вашей американской трепливости подобных типов, суров, прост, серьезен, с каким-то преданным профессионализмом дворцового плясуна по поводу своей педовости. Бедный же 12-летний был просто индейским мальчуганом с огромными карими глазами, вероятно сиротой. Он хотел от Пичи одного чтобы тот время от времени давал ему тортилью и показывал где можно спать в безопасности. Старший, Пичи, красился, лиловые веки и все дела и довольно безвкусно но он не переставал выглядеть скорее исполнителем в спектакле чем кем-то другим. Они убегали по синему червивому переулку когда вновь объявились лягаши – мы видели как они улепетывают от нас, две пары ног, к темным хибарам закрытого мусорного базара. После них Ирвин с Саймоном смотрелись как обычные люди.

Между тем целые банды мексиканских хипстеров толкутся вокруг, большинство в усах, все на мели, довольно многие – итальянцы и кубинцы. Некоторые даже пишут стихи, как я выяснил позже, и у них свои установившиеся отношения Учителя – Ученика совсем как в Америке или в Лондоне: видишь как главный кошак в пальто растолковывает какую-нибудь закавыку в истории или философии а остальные слушают покуривая. Для того чтобы покурить дури они заходят в комнаты и сидят до зари недоумевая чего это им не спится. Но в отличие от американских хипстеров всем утром на работу. Все они воры но крадут кажется только диковинные предметы поразившие их воображение в отличие от профессиональных грабителей и карманников кои тоже тусуются вокруг Редондас. Это ужасная улица, улица тошноты, на самом деле. От духовой музыки дующей отовсюду она почему-то еще ужаснее. Несмотря на тот факт что единственное определение «хипстера» заключается в том что это человек который может стоять на особых перекрестках в любом иностранном большом городе мира и подогреваться дурью или мусором не зная языка, от всего от этого хочется обратно в Америку пред светлые очи Гарри Трумена.

Как раз то чего Рафаэлю уже до колик хотелось сделать, изболелся больше любого из нас.

–  Ох господи,  – причитал он,  – это как грязная старая тряпка которой кто-то наконец подтер харчки в мужском сортире! Да я полечу обратно в Нью-Йорк, плевать на это! Все, иду в центр снимаю себе богатый номер в отеле и жду своих денег! Не собираюсь я всю жизнь изучать гарбанцы[118] в помойных баках! Я хочу замок со рвом, бархатный капюшон себе на Леонардовую голову. Хочу свое старое кресло-качалку как у Бенджамина Франклина! Бархатных штор хочу я! Хочу звонить дворецкому! Лунный свет у себя в волосах! Хочу Шелли с Чаттертоном у себя в кресле!

Мы снова сидели в квартире слушая все это пока он собирал вещи. Пока мы бродили по улицам он вернулся и проболтал с бедным старым Быком всю ночь к тому же отведал морфия («Рафаэль самый смышленый из всех вас», сказал Старый Бык на следующее утро, довольный). Между тем Лазарь оставался дома один бог знает чем занимаясь, слушая, вероятно, таращась и слушая в комнате. Один взгляд на бедного пацаненка пойманного этим сумасшедшим грязным миром и начинаете волноваться что же случится со всеми нами, всеми, всеми брошенными псам вечности в конце —

–  Я хочу сдохнуть смертью получше чем вот так,  – продолжал Рафаэль пока мы внимательно слушали.  – Почему я не на хорах в старой церкви в России не сочиняю гимны на органах! Почему я должен быть мальчиком у бакалейщика! Противно!  – Он произнес это по-нью-йоркски почти пуотивно.  – Я не сбился с пути! Я получу то чего мне хочется! Когда я ссался в постель когда был маленьким и пытался прятать от матери простыни то знал что все это будет противно. Простыни вывалились на противную улицу! Я смотрел на свои бедные простыни далеко внизу как они облепили пожарную колонку!  – Мы все уже ржали. Он разогревался к своей вечерней поэме.  – Я хочу мавританских потолков и ростбифов! Мы даже не пожрали ни в одном прикольном ресторане как приехали сюда! Почему нам нельзя даже пойти позвонить в колокола Собора в Полночь!

–  Ладно,  – говорит Ирвин,  – пошли завтра в Собор на Сокало и попросимся позвонить в колокола.

(Что они и сделали, на следующий день, втроем, им разрешил уборщик и они похватали здоровенные канаты и качались и вызванивали громкие звонкие зонги которые я вероятно слышал на своей крыше пока в одиночестве читал Алмазную Сутру на солнышке – но меня там не было и что в точности еще случилось я не знаю.)