– В каком это смысле возмужало! – восклицает он, топая ногой и смеясь – То как он прямо подмахивает к тебе плавно как араб и вручает тебе свою вялую белую искреннюю нежную руку – Но пока он болтает а на всех стадиях его развития я могу единственно ржать, он в самом деле очень смешной, у него улыбка постоянно простирается за все пределы здравого смысла и начинаешь понимать что улыбка его это тонкая шутка (здоровенная шутка) которую он рассчитывает что ты все равно поймешь а он продолжает сиять белым безумием той своей маски пока не можешь уже не расслышать его внутренние слова которых он вовсе не произносит (несомненно смешные слова) и это уже чересчур – «Над чем ты смеешься Дже-э-эк!» выкрикивает он – Он выговаривает свои «э» широко, это отчетливо окрашенный акцент состоящий (очевидно) из второго поколения американских итальянцев но с сильными британизированными наложениями на его средиземноморскую элегантность которая создает отменную и странную новую форму английского я таких раньше и не слышал – Дэвид Милосердия, Дэвид Любезности, который надевал (по моему настоянию) мое пончо мой капуцинский дождевик у меня в хижине и выходил в нем медитировать под деревья посреди ночи и молился стоя на коленях, вероятно, и возвращался в освещенную лампой хижину где я читал «мани-хейские» сутры и снимал накидку только после того как давал мне рассмотреть как он в ней выглядит, а выглядел он в ней как монах – Дэвид который водил меня в церковь утром по воскресеньям и после причастия вот он идет такой по проходу и гостия тает у него под языком, глаза набожно и все же как-то юморно или по крайней мере обаятельно опущены, руки сцеплены, чтобы все дамы видели совершеннейший портрет священника – Все ему постоянно твердят: «Дэвид напиши исповедь своей жизни как св. Августин!» что его забавляет: «Прям все!» смеется он – Но это потому что все они знают что он неимовернейший хепак прошедший через преисподнюю и теперь устремленный в небеса, которому нет земного применения, и все в самом деле ощущают что он знает то что было забыто и исключено из пережитого Св. Августином или Франциском или Лойолой или остальными – Вот он трясет мне руку, знакомит с синеглазой совершенной красоткой Иветтой и присаживается со мною на корточки дерябнуть «сотерна» —
– Чего ты сейчас делаешь? – смеется он.
– Ты будешь потом на попойке? – хорошо – Я сваливаю в бар —
– Так не напейся же! – смеется он, он вечно смеется, на самом деле когда они с Ирвином сходятся вместе там просто одни смешочки за другими, они обмениваются эзотерическими таинствами под обыденным византийским куполом своих пустых голов – одна плитка мозаики за другой, атомы пусты —
– «Столы пусты, и все уже ушли», – пою я под синатровскую «Ты учишься тоске»[74] —
– О это пустые дела, – смеется Дэвид. – В самом деле Джек, я рассчитываю что ты лучше проявишь то что тебе в самом деле известно, чем все эти буддистские отрицанья —
– О я больше уже не буддист – Я больше уже никто! – воплю я и он смеется и нежно меня хлопает. Он мне уже говорил раньше: «Тебя крестили, таинство воды коснулось тебя, благодари Господа за это – »… «Иначе я и не знаю прямо что бы с тобою случилось – » Это у Дэвида теория такая или верование, что «Христос проломился сюда с Небес чтобы принести нам избавленье» – и простые правила установленные св. Павлом не правила а просто золото, ввиду того что рождены от Христа-Эпоса, от Сына посланного Отцом открыть нам глаза, наивысшей жертвой отдачи Своей жизни – Но стоило мне сказать ему что Будде вовсе не надо было умирать в крови а следовало лишь сидеть в тихом-мирном экстазе под Деревом Вечности, «Но Дже-э-эк, это же не вне естественного порядка» – Все события кроме события Христа находятся в естественном порядке, подчиненном заповедям Сверхъестественного Порядка – Насколько часто по сути я боялся встретиться с Дэвидом, он в самом деле оставлял вмятины у меня в мозгу своими увлеченными, страстными и блистательными толкованиями Универсального Православия – Он бывал в Мексике и рыскал среди соборов и близко дружился с монахами в монастырях – Дэвид к тому же еще и поэт, странный утонченный поэт, некоторые из его дообращенческих (до-ре) стихов были жуткими видениями по пейотлю и тому подобное – и больше нежели мне когда-либо попадалось – Но мне никогда не удавалось свести вместе Дэвида и Коди чтобы по-большому долго поговорить о Христе —
Но вот чтение начинается, вон Меррилл Рэндалл поэт раскладывает свои рукописи на переднем столике поэтому вместе прикончив в сортире квинту я шепчу Ирвину что сваливаю в бар а Саймон шепчет
– И я с тобой! – и Ирвину на самом деле тоже хочется но он должен остаться и как бы проявлять поэтическую заинтересованность – Что же до Рафаэля то он уселся и готов слушать, говоря: —
– Я знаю что это никудышности но мне хочется послушать именно неожиданной поэзы, – такой вот котеночек, поэтому мы с Саймоном выбегаем едва Рэндалл успевает начать свою первую строку:
