Перед наступающей ночью, как обычно, сержант Силантьев расставил посты охранения в своём секторе и возвращался к исходной точке, когда услышал внезапно надвигающийся жужжание винтов дрона, выскочившего из-за высоких лип. Так получилось, что «охотники» к этому часу утолили охотничьи инстинкты и занимались кто чем. Понятно, дрон только этого и дожидался, и незамеченным выскочил из-за деревьев и прицельно сбросил гранату, которая, трепыхаясь стабилизатором, приземлилась аккурат в ногах Силантьева. От взрыва его подбросило, в воздухе он опрокинулся и плашмя повалился на зелёную и дымящуюся луговину. Произошло всё так стремительно, что два бойца, ранее заметившие сброс и не успевшие окликнуть Силантьева, тоже пострадали, но не так фатально. Они лежали на луговине, корчились от боли, корчился и сержант, но недолго. Он пытался одной рукой дотянуться до аптечки, и, не дотянувшись, обмяк, откинул от себя руку, словно она была привязанной… К бойцам бежали на помощь от ближних блиндажей, помогли раненым перетянуть жгутами руки и ноги; хотели и Силантьеву помочь, но в помощи он уже не нуждался.
Услышав взрыв, лейтенант Харук выдвинулся к месту происшествия и прибыл даже ранее санинструктора. Тот вколол обезболивающее раненым, перебинтовал их, одному наложил шину на сломанную ногу, и, связавшись со своей службой, доложил:
‒ В Мокне один двухсотый, двое трёхсотых, один из них требует срочной эвакуации из-за сильной потери крови. ‒ Ему что-то ответили, он матом прикрикнул на кого-то: ‒ Ещё, …, одно слово и будешь завтра на передовой! Чтобы через полчаса была машина, и свяжись с дроноводами, пусть обеспечат хоть какое-то прикрытие… Ничего знать не хочу. Я всё сказал!
Лейтенант Харук слышал перепалку санинструктора и подумал: «Вот кого надо в командиры выдвигать! А то расслабились наши, героями себя почувствовали, по деревне как у себя дома ходили. ‒ Но всё-таки не это главное, а то, от чего содрогнулась его душа и наполнилась ужасом, это когда увидел Силатьева бездыханным и сильно посечённым. ‒ А ведь совсем недавно я, лейтенант Харук, разобрал его по косточкам, пытаясь докопаться до его сущности, а зачем это всё. Разве на фронте этим надо заниматься, терзая свою душу и пытаясь копаться в чужой. Нет, брат, полумоскаль-полухохол, рано тебе лезть в те сферы, где мало понятного, что могло быть правильно воспринято и оценено. Не дорос ты пока до понимая своей сущности. Учись у таких, как Силантьев. Что ни говори, а он всё-таки был человек дела».
Немного позже сходил на место происшествия и Земляков. Силантьева к этому времени перенесли под навес, двое раненых лежали там же. Деревню вновь взяли под охрану противодронщики, и если сам хутор они могли прикрыть, то более волновала дорога до деревни и обратно. Но по тому, как санинструктор орал в рацию, можно было надеяться, что машину по пути прикроют дроны. А там уж как получится, как Бог попустит.
Земляков приоткрыл тряпицу, посмотрел на бледное, с пятнами застывшей крови лицо Силантьева, перекрестился, почему-то подумал о его жене, которая так не хотела его отпускать, а хотела, чтобы он служил рядом с домом, не понимая, что от её хотения ничего не зависело, о его малолетних дочках ‒ и всё перевернулось в душе, и она скисла, сразу улетучился недавний настрой, когда отбили сегодня две атаки и даже не ринулись преследовать ‒ зачем рисковать, если каждое такое преследование, как правило, заканчивается ничем в лучшем случае, а чаще добавляет раненых. И это в лучшем случае. Тем более, если нет в планах приказа о начале собственного наступления, а играть в игру: «туда-сюда ‒ обратно» ‒ всем давно надоело. Если уж наступать, то наступать, если уж отступать, то отходить на заранее подготовленные позиции. Это в идеале, а в жизни бывает всякое. Тут уж как масть ляжет или приказ командира укажет.
В этот вечер Земляков опять стоял в карауле в паре с Жуликовым, и теперь, кроме него, и не было никого из знакомых, не считая Громова. Он подумал о тех, кого не стало в последние месяцы, и их набиралось солидно. Если начать вспоминать, то и не вспомнишь всех сразу. Все они разные, по-разному их узнавал, относился, но всё равно они были свои, жили одной семьёй, делились глотком воды, если вспомнить
‒ Кто теперь замкомвзвода будет? Громов?
