Всё-таки обидно, когда неподалёку бьются сослуживцы, ставшие особо близкими после марша по трубе, а ты им ничем помочь не можешь. Ни словом, ни делом ‒ никак. Слушай выстрелы, разрывы, вздыхай и выполняй приказ. И опять он накаркал. Опять наблюдатели подали знак о приближении неприятеля, а вскоре вновь появились они, нацисты, ‒ как же они надоели сегодня, и опять насыпь у железнодорожного моста облепили, некоторые уже ползли между рельсами, и Землякову это не понравилось. «Самые хитрые! ‒ подумалось ему. ‒ Ну что же ‒ милости просим!» ‒ заочно пригласил он. Сергей заранее перекинулся через рельс, до того, как они появились в прямой видимости, затаился на собственноручно приготовленной позиции, заслонённой полуметровым бруствером из щебня и земли. Цветом она почти не выделялась, была едва заметна даже с близкого расстояния на сером фоне пожухлой прошлогодней растительности и не привлекала внимания. Особенно, когда ползёшь, сдирая куртку и локти по щебню, и не особенно присматриваешь к тому, что впереди. Главное, горизонт чист. «Ближе, чем на пятьдесят метров, не подпускаю! ‒ решил Сергей. ‒ Чтобы гранату не добросили!».
Он даже лейтенанту не рассказал о своём изобретении. Зачем? Мало ли кому что-то на ум взбредёт. «Ещё неизвестно, чем всё это обернётся, ‒ подумал он. ‒ Был бы ручной пулемёт ‒ совсем другой расклад получался бы. Тогда и заботушки никакой: коси, коса, пока роса!». То, что легко складывалось в уме, не особенно состыковывалось на деле. Какую угрозу представляет для автоматного огня, а тем более для РПГ небольшой бруствер из сыпучего материала ‒ одна хорошая очередь, и нет баррикады. Сюда пристроить бы пару-тройку булыжников, на худой конец шпалу, лучше железобетонную ‒ тогда это почти маленькая крепость, но поздно затылок чесать и непродуктивно принижать значение того, что сделано, хоть в каком-то виде это лучше, чем ничего, а главное ‒ необычно и дерзко. Ну кто по доброй воле захочет выбраться из окопа, пусть и в пояс, и подставить себя под бой прямой видимости. Но если уж к тому сложилась ситуация, если сам ты это всё затеял, то первому и начинать надо. Главное не проморгать врага, лупить его первым, как только тот нарисуется на горизонте, и не давать ему спуску.
И Земляков их увидел, нескольких автоматчиков, ползших змеёй друг за другом, и когда оставалось до них метров 60–70 и они извивались уже на мосту, то не выдержал и первым открыл огонь. Он не видел, в кого и куда попадал, но то, что двое ползших впереди один за другим поникли головами, ‒ разглядел отчётливо. Третий затаился, похоже притворился двухсотым, с расстояния не разглядеть, но когда четвёртый и пятый поднялись, и, пригибаясь чуть ли не до шпал, побежали прочь, и уничтожить их не составило труда, то третий от такого расклада вполне обезумел и мгновенно вскочил, с разбегу «солдатиком» прыгнув с моста в реку. Андрей видеть его приводнение со своей лёжки не мог, но зато отчётливо услышал всплеск воды и несколько очередей, пущенных вдогонку.
С Сергеем связался Виноградов:
‒ Земляков, это ты геройствуешь на рельсах?
‒ Так точно, товарищ лейтенант!
‒ Орден ты уже заработал, поэтому немедленно запрыгни в окоп, а гауптвахту получишь за то, что оставил позицию без команды, но после войны. Нацисты сейчас вернутся с гранатомётами, и не с одним, и снесут твою засидку к ядрёной бабушке. Пулей, говорю, в окоп!
‒ Слушаюсь… ‒ скорее себе сказал Земляков и только теперь по-настоящему понял весь риск своей задумки.
Он по-пластунски скользнул в окоп и почувствовал дрожь в рука и ногах, и вообще его всего колотило, словно запоздало выходил испуг. Заполошные мысли залили голову, он пытался до конца восстановить в сознании свой, действительно, безрассудный поступок, и не находил ему объяснения. Так уж получалось, когда он сооружал «баррикаду», то по-настоящему умилялся от собственной придумки, казавшейся верхом инженерной мысли, а теперь она показалась мальчишеской дурацкой шалостью. И не орден он заслужил, а выволочку перед строем, хотя про гауптвахту лейтенант, конечно, загнул. Тем более после войны.
Хотя инициатива и смекалка бойцов только приветствуется, но когда она не подкреплена логикой, разумом, то при таком поступке можно лишь развести руками и поблагодарить Господа, что всё обошлось не худшим образом. Земляков только-только это понял, хотя всё равно до конца не мог согласиться с этой мыслью и почему-то подумал о тех, кто только что угодил под его огонь: «Они что, такими оказались преданными своим командирам, что готовы напропалую лезть под пули? Что они заслужат в таком случае? Или уже заслужили: смерть и бесславие!».
Эта мысль потом не давала ему покоя, даже после ещё одной атаки противника. А когда пришли сумерки, и нацисты рассеялись то ли в лесополосах вокруг Щербаткина, то ли затаились до более подходящего случая в прибрежных кустах, чтобы ночью по-тихому вернуться и навести шорох в хуторе, если, конечно, получится. В любом случае наступавшая ночь ‒ станет ночью бдения.
Ночь ещё не наступила, когда от Медведева пришло сообщение:
