‒ Лады. Вот тебе к нему ещё четыре магазина, нож, а в дальнем углу подберёшь броник, обвес, каску. Всё, понимаешь, б/у, но в хорошем состоянии. Блиндаж твоего взвода ‒ третий, как выйдешь направо. Да, обед уже был, ужина не ожидается, вот тебе сухпай на сутки, ‒ и взял из горки картонный «кирпич» сухпайка. ‒ Рюкзак у тебя есть, молодец, что купил, а вот с курткой пора расстаться ‒ давно перешли на летнюю форму одежды, а то многие дома оставляют, а кто оставляет, у тех из зарплаты удерживаем стоимость. У нас всё строго.
‒ Кто-то из прежних, тех, кто в трубу ходил, остался?
‒ Сержанты остались. Силантьев, Громов, а остальные кто куда разбежались.
‒ И Громов сержант?
‒ Да, младший. Командир отделения.
‒ Голова, не ожидал!
Расстался Земляков со старшиной и отправился в свой-чужой блиндаж, а в нём будто всё по-прежнему, только размеры побольше. И в дальнем углу в обнимку с автоматом боец спит. Ну то, что спит, этим здесь никого не удивишь ‒ тыл, каждой свободной минутой пользуются. И всё-таки, услышав, что кто-то вошёл, боец зашевелился, сонно спросил:
‒ К кому?
‒ К себе. Из отпуска вернулся. А ты, вижу, новенький?
‒ Да.
‒ Это хорошо. А спишь-то чего днём?
‒ Я в карауле по расположению.
‒ Что-то вас тут много в карауле. В какой блиндаж ни зайдёшь ‒ все в карауле. Остальные где?
‒ На задании. Давно границу перешли. Слыхал, в той стороне стволка работает?
‒ Слыхал-слыхал… Кто сейчас командир взвода?
‒ Старший сержант Силантьев. А до него был лейтенант Зимин, но он сейчас в госпитале.
«Вот молодец Силантьев! Все по госпиталям разбежались, а ему хоть бы хны!». Более ни о ком он не стал спрашивать у молодого бойца, да, собственно, и с прашивать-то не о ком. Разве что о Володе Громове решил уточнить, словно не поверил старшине:
‒ А знаешь Громова?
‒ Да. Он ‒ замкомвзвода, недавно младшего сержанта присвоили.
‒ Это хорошо. Молодец, одним словом, Володя.
Более Земляков ни о ком из ближайшего окружения не интересовался, потому что по именам и фамилиям более никого и не помнил, зная, что Медведев среди трёх сосен мается, а Карпов погиб ещё в Щербаткине. Почему-то он более всего запомнился при походе по трубе. И не потому, что потом погиб, а из-за своего мятежного характера. Ему всегда чего-то не хватало, всегда он всем был недоволен, но в редкие минуты просветления в нём проявлялась настоящая душа. Тогда он становился мягким, покладистым, но ненадолго: проходили считанные минуты и вновь словно бес в него вселялся. И никому он до конца не был понятен, да и кто будет вникать в чужую судьбу, подбирать к ней подходящий ключик. Не то здесь место, чтобы быть на фронте сентиментальным. Это не переделаешь, и даже не поправишь: какой ты есть, таким ты и останешься до какого-то определённого момента, когда судьба повернётся к тебе тем или иным боком. Только тогда, если с тобой произошло что-то серьёзное, начнёшь по-иному понимать себя и других, сравнивать свой опыт с чужим опытом.
К вечеру заглянул боец из другого взвода, прибывший тоже из отпуска по ранению, и судя по времени, тоже участник операции «Поток». Земляков внешне помнил его, даже знал фамилию. Поэтому теперь первым подошёл, спросил, вглядываясь в его тёмные глаза, или показавшиеся тёмными в блиндаже:
‒ Ты Аверьянов, кажется?
‒ Да. Анатолий.
‒ Участник «Потока»?
‒ Участник. Да я помню тебя по Щербаткину. Вместе у моста у отбивались. Моего напарника тогда задвухсотило. В тот день и меня ранило. Вместе потом на «Уралах» до госпиталя добирались.
‒ Тогда многие из наших пострадали. Тебя куда?
‒ Пуля по касательной в бедро попала ‒ легко отделался.
‒ Сильно пропахала-то?
‒ Да, считай, полноги прожгла.
‒ А у меня плечо разворотила, скрикошетила о край бронеплиты.
‒ Говорят, вечером пополнение прибудет и завтра всех на задание.
‒ Задание так задание ‒ где наша не пропадала. Тогда давай до завтра.
Они расстались, вскоре пришёл посыльный от старшины: «Вновь прибывшим получить боекомплект!». Земляков сходил, получил цинк, в блиндаже вскрыл его и долго набивал в магазины матово поблескивающие патроны. «Красивые, заразы, ‒ думал о них он, ‒ ровненькие, кругленькие, чуть промасленные пульки холодно блестят. Как игрушки!». Ладно, дело сделано. Решил перекусить. Бутерброды в поезде доел, теперь остались пирожки и полбутылки сладкой воды. Схомячил пирожки, чтобы о них более не вспоминать, запил. Рюкзак под голову положил на топчан и сам улёгся. Вскоре проснулся ещё один из караульных, спросил:
‒ Ты кто? Из пополнения?
‒ Из отпуска. Сергеем зовут, ‒ и подал руку.
‒ Жуликов Максим. ‒ представился тот. ‒ Он, видимо, привык, что по поводу его фамилии часто отпускают шуточки, но Земляков никак не отреагировал на это, лишь спросил:
‒ Давно здесь?
‒ Вообще или как?
‒ Ну, вообще?
‒ Четвёртую неделю. Здесь часто меняется состав.
‒ Это стаж! Сколько тебе лет?
‒ Двадцать семь. Дома мать, отец, семьи не имею, ‒ доложил он, а Земляков подумал: «Новый Карпов. Если так будешь думать о смене состава и далее, то недолго тебе воевать придётся».
Вслух же сказал:
