Кстати, скепсис англичан каким-то образом уживается с традициями, правилами, бытом в принятых рамках. Скажем, детей в 18 лет принято выпихивать из родного дома – идите работать, снимайте комнату, пробуйте жить самостоятельно. Родители избегают излишней опеки, не ждут ежедневных звонков, даже визитов детей на выходные. Но вот на Рождество повсеместно дети покорно являются в отчий дом. Без напоминаний.
Да, любой английский разговор действительно крутится вокруг погоды. Тут и показное удивление, и даже восхищение: мол, кто бы мог подумать! За этим лёгким трёпем – игра скептиков, и больше ничего. Зимой иногда выпадает снег, температура понижается до нуля градусов, а иногда и до минуса. Но Англия к зиме никогда не готова, жизнь парализуется, не ходят поезда, останавливаются автобусы, нарушается телефонная связь. Похожая картина наблюдается и летом, когда устанавливается удушающе-жаркая погода. Кондиционеры в офисах есть далеко не всегда. Погода не заставит англичанина с его скептицизмом прихватить зонт, скажем, как меня. Да, на улице холодно. Но если пришла календарная весна, все мамы надевают детям шортики, отправляясь с ними на прогулку. Говорят, эта традиция не меняется в Англии уже пять веков.
Эмигрантская судьба Владимира Набокова привлекла меня не только тем, что он был величайшим скептиком. Скептицизм его, конечно, русский. Но отчётливо он проявился впервые именно в Англии начала 20-х годов прошлого столетия, точнее, в Кембридже. Потому Набоков виртуально сразу стал частью моей английской жизни, и в гораздо большей степени, чем если бы присутствовал физически. Отставив в сторону пережитки снобизма московского литературного салона, скажу, что Набоков со своей судьбой уникального писателя-эмигранта по-настоящему начал впервые открываться мне в 1989-м, когда я приехал в Лондон.
Неофит, заглянув нынче в интернет, сразу наткнётся на глупость: «Оказавшись в Англии, Набоков приобрёл пару правильных ботинок под названием «оксфорды-броги». На самом деле всё было куда прозаичнее. В 1919 году семья Набоковых выбралась из советской России в Англию и поселилась в большом доме в Кенсингтоне, респектабельном районе Лондона. Чтобы прожить и найти деньги для учёбы детей, пришлось продать драгоценности матери, которые она привезла. В октябре того же года Владимир стал студентом-пансионером «Тринити-колледж» в Кембридже. Да, ему пришлось купить чёрную академическую мантию и квадратный головной убор с кисточкой.
Осваивался Владимир быстро ещё и потому, что детские годы прошли в Петербурге, в семье отца-англомана. Читать по-английски научился раньше, чем по-русски. Поначалу сошёлся с русскими, которые учились в Кембридже. Но дружеских отношений ни с ними, ни с англичанами-сверстниками установить не удалось из-за того, что Набоков радикально относился к большевикам и революции в России. Скепсис Владимира к тем, кто не поддерживал идею интервенции в Советскую Россию, обернулся отходом и прекращением всяких политических дискуссий.
…Прерву рассказ о его жизни в Кембридже, чтобы прямо тут заметить: в 1936 году Набоков ещё откровеннее выразил свой скепсис: «Я не только не верю в правоту какого-либо большинства, но и вообще склонен пересмотреть вопрос, должно ли стремиться к тому, чтобы решительно все были полусыты и полуграмотны». А вот ещё: «Знакомый N., родителей которого три года назад расстреляли, сам он подвергся позорным гонениям, но, вернувшись с государственного праздника, где слышал и видел Его, заявляет: «А всё-таки, знаете, в этом человеке есть какая-то мощь!» – мне хочется заехать N. в морду». И ещё: «Между мечтой о переустройстве мира и мечтой самому это осуществить – разница глубокая, роковая…». А ведь в эти самые 30-е годы, когда Набоков публикует такое, Страну Советов посещали европейские леваки, среди которых Бернард Шоу, Ромен Роллан, Андрэ Жид, Леон Фейхтвангер… Их в Кремле принимал Сталин; их кормили-поили на убой, устраивали в их честь приёмы; они поднимали или поддерживали тосты «За Сталина!» и, возвращаясь на Запад, оправдывались, ловчили…
