Однако права кентского кэрла были неотделимы от обязанностей, в совокупности составлявших своеобразное государственное тягло. Самым важным его элементом была так называемая «фирма» (feorm), представлявшая собой способ «кормления» короля, его окружения и должностных лиц и выросшая из продуктовых поставок главе племени. Первоначально процесс сбора фирмы чрезвычайно напоминал древнерусское полюдье: король и его свита перебирались из одной местности королевства в другую, пользуясь «гостеприимством» населения тех пунктов, где они останавливались. Но уже к концу VII столетия создаются специальные центры сбора фирмы во главе с королевскими управляющими, в которые каждое домохозяйство обязано было поставлять определенное количество продуктов. В дополнение к продуктовым поставкам кентские кэрлы привлекались к подводной повинности, эпизодически к обработке королевских земель, должны были содержать находящихся при исполнении обязанностей государственных служащих[496].
Наряду с кэрлами в раннем кентском обществе, как мы видели, существовала и знать. Для обозначения этой категории свободных ранние кентские источники обычно используют термин «эрл», который, по единодушному мнению исследователей, применялся по отношению к представителям родоплеменной верхушки — знати по рождению[497]. Следует заметить, что сведений о месте и роли эрлов в кентском обществе VII–IX столетий сохранилось немного, ибо, как уже указывалось, составители судебников в наибольшей степени были озабочены фиксацией прав и обязанностей основной общественной прослойки — кэрлов. «Правда Этельберта», например, связывая «средний вергельд» (в 100 шиллингов) с вергельдом рядового свободного[498], о вире эрла вообще умалчивает. Тем не менее штрафы по некоторым искам эрлов вдвое превышали соответствующие компенсации в пользу простых общинников, а установленный законами Хлотаря и Эдрика в конце VII в. вергельд эрла был втрое больше вергельда кэрла[499]. Можно предположить на этом основании, что привилегии эрлов выражались как минимум в более широком использовании принадлежавших всем свободных прав.
Кроме того, уже в VII в. деление на высших (эрлы) и низших (кэрлы) свободных не исчерпывало всех градаций свободного населения Кента. Королевские законы конца этого столетия содержат прямые указания на существование по меньшей мере еще двух групп слоя высших свободных — королевских тэнов и неких «людей родом из гезитов» (gesithcundmon)[500]. К сожалению, это единственные упоминания в кентском законодательстве терминов «тэн» и «гезит», которые, как мы увидим ниже, столь часты в синхронном с ним сборнике уэссекского короля Инэ. Однако контекст приведенных титулов законов Уитреда наводит на мысль о том, что в раннем Кенте и гезиты, и тэны являлись королевскими дружинниками и как таковые занимали более высокое положение в обществе по сравнению с простыми кэрлами. Это заключение носит, разумеется, гипотетический характер, но оно может быть косвенно подтверждено данными тех титулов законов Этельберта, которые устанавливают штрафы за нарушение покровительства, оказываемого вдовам. Судебник перечисляет знатных вдов из рода эрлов (eorlcund) и вдов второго, третьего и четвертого разрядов, назначая соответственно 50, 20, 12 и 6 шиллингов штрафа за упомянутое правонарушение[501]. При этом обращает на себя внимание то обстоятельство, что сумма штрафа прямо связывается не только с социальным статусом патронируемого, но и со статусом патрона, особенно когда речь идет о королевском покровительстве. Исходя из того что сборник Этельберта одновременно карает нарушение королевского патроната пятидесятью шиллингами, а нарушение патроната кэрла — шестью[502], можно предположить, что взыскания в 20 и 12 шиллингов имеют в виду вдов иных категорий высших свободных, возможно, гезитов и тэнов.
К сожалению, кентские источники обходят молчанием связь различных разрядов свободных с землевладением и позволяют говорить только об их имущественной дифференциации[503]. Составить же представление о складывающейся практике глафордата, т. е. частного покровительства в среде свободных, крайне сложно. Но сам факт их достаточно глубокого социального расслоения вряд ли подлежит сомнению.
