Розы с русалочьим хвостом — это перебор, они испортят линию, сведут на нет простоту и вместе с ней замысел Ады. Розы грозили катастрофой. Но одна-единственная роза, крупная, на корсаже, слева, чуть ниже ворота, — настоящий шик. Ада глубоко вдохнула и… промолчала. У гостьи плохой вкус. Придется открыть ей глаза. Не нагромождать лишних деталей, предоставить платью свободу. Так будет изысканнее. В этом и заключается магия. Она ненавидела себя за подобные мысли, за потребность вмешаться:
— Я должна снять мерки, мадам, — сказала Ада. — Без одежды. Для точности.
— То есть вам придется раздеться, — встряла фрау Вайтер. — Не волнуйтесь, я останусь с вами.
Гостья пожала плечами.
— Я знаю, что нужно делать, — холодно ответила она. — Вам необязательно меня наставлять. — Наклонившись, она почесала за ухом другую собаку. — Ей необязательно говорить мне, что делать, правда, Стасиле? — Собака перевернулась на спину и болтала лапами, пока хозяйка гладила ей живот. —
Выпрямившись, она расстегнула жакет, огляделась в поисках крючка и, не найдя, отдала его фрау Вайтер, словно та была гардеробщицей. Ада закашляла, чтобы скрыть усмешку.
Гостья стояла перед Адой в атласном нижнем белье, кремовый лифчик и того же цвета трусы-шортики, из-под их кружевной оторочки выглядывали резинки и край чулка. Крепкая женщина, спортивная, ни унции лишнего жира. Ада измерила ее: над грудью, под грудью, окружность груди. Бедра вверху, внизу, длина. Записала цифры на бумажке. От затылка до талии, от талии до щиколотки. И положила бумажку у швейной машинки в стопку других заказов, так она не потеряется.
Осенью воздушные налеты участились. Ада смотрела на светящееся небо, ожидая взрыва, отсчитывала секунды между вспышкой и грохочущим
Миновало Рождество 1944-го. Ада вычеркнула этот день в своем «календаре». Ее шестое Рождество вне Англии. И опять в который раз здесь, за швейной машинкой. Сколько еще праздников предстоит ей провести в этом доме? В феврале Томасу исполнится четыре. Она надеялась, что он здоров и счастлив. Надеялась, что фрау Вайс утешает его во время бомбежек.
Оберштурмбанфюрер Вайтер с женой и кухаркой Анни пересиживали налеты в подвале; утром они выползали оттуда, растрепанные, сердитые. Русские подходили все ближе, а с другой стороны поджимали британцы. Американцы, опять же. Раньше Ада только и слышала о том, как прекрасно сражаются немцы, и не могла не задаваться вопросом: если у них все так блестяще складывается, почему они до сих пор воюют? Теперь же Ада знала правду. Германия проигрывает, Германия терпит поражение. Глядя на нее, фрау Вайтер злобно щурилась, словно Ада была виновата в неудачах немцев.
Нагреватель находился в подвале, черная печь, в которой Ада днем и ночью поддерживала огонь.
Зима 1944/45-го выдалась холодной, Ада еще никогда так не мерзла. Днем тонкое лагерное платье не защищало от холода, по ночам она терла одну ногу о другую, чтобы согреться. Лежа в полном монашеском облачении и даже в апостольнике под одеялом, накрытом сверху старой рясой сестры Жанны, Ада все равно чувствовала, как мороз пробирается сквозь оконные щели и ледяные сквозняки дуют ей в лицо.
Фрау Вайтер страдала от сыпи, распространявшейся фиолетово-багровыми кругами по спине и животу, и Ада мазала хозяйку цинковой пастой. Врач не мог понять, чем это вызвано. И однажды фрау Вайтер вышла из себя.
— Да что он знает? — писклявым ребячьим голоском выкрикнула она. И плюнула в Аду. Мерзкий зеленоватый плевок, не попав в цель, упал на пол,
Выхватив пузырек из рук Ады, она принялась скрести свои язвы, задрала комбинацию, едва не порвала бретельки. Наконец фрау Вайтер ушла.
