Жил в наших домах самый разный народ: мой дед, профессор; соседка баба Шура с детьми и внуками – партработник на пенсии; дядя Ваня с женой бабой Катей – слесарь с нефтезавода; семья Носковых – родители дипломаты чаще в Ливане, чем дома, их сын Сашка с женой – пьющий инженер и отец моего приятеля Макса. Но по большей части это все же были ИТР или рабочие – заводов в округе хватало.
Квартиры в домах были воплощением послевоенной роскоши – шаг вперед и от коммуналок коридорной системы, и одноэтажных бараков для лимитчиков. Бараки эти, густо заполнявшие недостроенные пятна в Измайлово, сносили при мне, возводя на их месте величественные в своем уродстве панельные восьмиэтажки – белые параллелепипеды, где, как говорили, «горячая вода лилась прямо из крана». В наших же квартирах стояли газовые колонки, которые надо было разжигать, если хотелось получить горячую воду. Колонки были в ванных, на кухне чтобы мыть посуду приходилось кипятить кастрюлю на плите.
Планировка квартир (по большей части это были двухкомнатные – комнаты 18 и 14 метров, крохотный коридор, раздельный санузел и кухня) максимально учитывала интересы детей: пятиметровая кухня, на которой одновременно могли есть только двое, не позволяла даже подумать о привлечении ребенка к домашнему хозяйству. Вместо «иди, помоги» нам говорили «уйди, не крутись под ногами» – и мы были очень послушны. Крохотные коридоры, комнаты, служившие и спальней родителей, и детской, и гостиной одновременно, оправдывали наше нахождение на улице в течение относительно светлого времени суток. Они же, правда, были серьезным естественным ограничителем аппетитов: «Купи-и-и-те велосипед!!!» – «А куда мы его поставим? На телевизор?»
Ну что тут возразишь?
Понятие «ремонт квартиры» было для меня в детстве чем-то теоретическим, из советских фильмов. Дефицит (а точнее, почти полное отсутствие) сегмента DIY в советской системе распределения для простых смертных еще можно было бы как-то преодолеть за счет смекалки и Марии Васильевны – товароведа, жившей в соседнем подъезде. Но преодолеть интеллигентское презрение к быту («Зачем нам ремонт, Лялечка? Лучше поедем летом на море») Мария Васильевна не помогла бы (к ней, кстати, в моей в семье тоже существовало легкое презрение на фоне крайне дружеского отношения ко всем остальным, будь то искусствовед Борис Израилевич, слесарь Ваня, Люба – парикмахер или даже упомянутая баба Шура с ее партийной выправкой и советами «учить детей ремнем, чтобы знали меру и не высовывались»). Поэтому в нашей квартире лежал «первичный линолеум» – коричневый, на корде, обламывающийся по швам и протертый ножками столов и стульев – я любил задумчиво ковырять его, пока никто не видел. Поэтому на обоях сохранялись детские рисунки и приходилось их стирать, чтобы нарисовать новые.
Окна в нашей квартире были двустворчатые (первобытный аналог двойного стеклопакета), деревянные, крашенные белилами. Летом через широкие щели и зазоры проходил свежий воздух, даже когда окна были закрыты. К зиме окна заклеивались (в СССР забота о гражданах была на первом месте и потому в хозяйственных магазинах продавались рулоны «бумаги для заклейки окон»). Заклейка была для меня праздником, почти как украшение елки к Новому году. С утра варился клейстер, и потом надо было резать полоски бумаги, мазать их нежно пахнущим теплым клейстером, прокладывать щели ватой и приклеивать бумагу к раме так, чтобы закрыть и вату и щели. Оставлялись не заклеенными только форточки, но не для вентиляции (никакая заклейка не прекращала до конца ток воздуха через эти окна), а для того, чтобы вывешивать за окно удачно купленные мясопродукты: на крошечных кухнях не было места холодильнику с большой морозилкой. Весной окна «отдирались» – это было исключительно мое занятие и еще большее веселье.
