Через два часа Облонскому уже выдали форму, повязку на рукав, берет и отправили на политзанятия. Суть политинформации вкратце повторяла сказанное архимандритом Лазарем. Степан ещё больше проникся.
— А стрелять научат?
— Всё научат — и радиосвязь налаживать, и взрывные устройства делать, — всё.
Стива был на седьмом небе от счастья — вот оно, долгожданное призвание! Его распирало от сознания, что скоро люди будут его бояться и ненавидеть, что за ним будут охотиться спецслужбы, газетчики будут поливать его грязью, но он один — Стива Облонский — точно знает, что является патриотом своей родины и потомки это оценят. Исполненный таких мыслей, Облонский вдруг включился на полную мощь, так что в конце занятий его назначили у новоявленных адептов старшим.
Шло время, подготовка Облонского продвигалась семимильными шагами. Долли поначалу удивлялась переменам, происшедшим с мужем, но затем поняла, что новый Стивин бзик, похоже, полезный.
Во-первых, он потребовал, чтобы она оставила работу и забрала домой детей. Гришку у свекрови, а Таню из больницы. Второго, однако, сделать не получилось, так как Таня, увидав папу, зашлась диким криком и полезла куда-то под стол, где продолжала вопить. Когда её оттуда вытащили и Стива попытался к ней приблизиться, девочка издала нечеловеческий визг и упала в обморок. Детский психиатр настоятельно посоветовал ребёнка оставить в больнице. Гришка был забран у тёщи самим Облонским, который сразил Аллу Демьяновну своей формой настолько, что тёща, люто ненавидевшая своего зятя до этого момента, прослезилась, подарила Степану икону в серебряном окладе и благословила на ратные подвиги супротив жидов.
Во-вторых, Стива обвенчался с Дарьей в церкви и начал регулярно приносить деньги, причём деньги хорошие. Долли даже смогла сделать ремонт во всей квартире и теперь часами могла любоваться стенами в новых белорусских обоях и мебелью, подновлённой при помощи самоклейки.
В-третьих, о выпивке не заходило и речи, а муж, закалившись от каждодневных физических упражнений, был теперь готов к любой работе — хоть грузчиком, хоть охранником, что давало определённую уверенность в завтрашнем дне.
В-четвёртых, Степан неукоснительно соблюдал теперь все церковные обряды и заповеди, а значит, Дарья с гарантией была застрахована от измены и развода, и это обстоятельство, пожалуй, обрадовало её больше остальных.
В общем, от веры одна благодать, заключила для себя Облонская и смиренно посещала вместе с мужем церковь, слушала проповеди и чинно стояла вечерами на коленях перед домашними иконами. Гришкиным крещением она даже гордилась, потому как совершал обряд сам архимандрит, после чего почтил их дом личным визитом и освятил все углы. Соседи были в шоке и теперь взирали на чету Облонских с благоговением. Правда, нашлись и жидовские падлы, которые нарисовали на двери квартиры Степана и Долли свастику, написав под ней слово «фашисты». Стива отреагировал спокойно, но жёстко, разложив во все почтовые ящики листовки с Манифестом РНЕ. На следующий день четыре двери тех квартир, где проживали состоятельные, по меркам спального района, граждане, были изуродованы различными надписями типа: «Бей жидов — спасай Россию!» Акт вандализма, видимо, был совершён лицами, тайно сочувствовавшими идеям РНЕ, но это скрывавшими, потому как никто не признался в содеянном.
Кроме того, Долли радовало то обстоятельство, что её муж, перестав гулять по другим бабам, теперь регулярно занимался с ней сексом, правда всегда в одной и той же позе, под одеялом и при выключенном свете. Естественно, что секса не было по постным дням, по церковным праздникам и т. д. Стива постоянно говорил, что «этим греховным делом» надо заниматься только с законной женой и только тогда, когда уже нет сил терпеть. Впрочем, Долли и этим была довольна. Ей не очень нравилось требование носить платок на голове, но, в конце концов, платок — это мелочь по сравнению с теми колоссальными положительными изменениями, что произошли со Стивой. Дарья истово благодарила Бога за совершённое чудо.
Прошло семь месяцев.
Архимандрит Лазарь пил кофе со своим другом, командиром взвода штурмовиков, Степаном Облонским.
— Однако что же случилось, пастырь? — глядя в глаза архимандрита, как преданная собака, спросил Облонский.
