– В том зоопарке она мало ела, мало двигалась и начала болеть, – продолжала сотрудница. – Зато у нас она быстро пошла на поправку. Правда, Лулу?
Я вздрогнула.
– Как вы ее назвали?
– Лулу.
У меня пересохло в горле.
– А из какого зоопарка она переехала к вам? – спросила я, затаив дыхание.
Хотя можно было уже не спрашивать. Я и так знала ответ.
– Из Нью-Йорка.
Я прижалась к ее теплой морде, и Лулу лизнула меня в лицо своим шершавым языком.
– Лулу! Дорогая моя Лулу! Неужели это ты?
И я рассказала Оле и Леше о том, как в Нью-Йорке мы с классом ездили в зоопарк, и я видела там одинокую жирафу, и как она стояла в стороне, а другие жирафы не дружили с ней. И мне тоже поначалу было одиноко, и мне тоже тяжело было общаться с одноклассниками, потому что я не знала английского, да еще и один мальчишка все время обижал меня. А потом я заговорила по-английски, и у меня появились друзья, и все наладилось. А теперь я в Бостоне, и Лулу, мой друг, тоже здесь, со мной!
– Лулу! Я так рада! – Я протянула ей еще один лист салата. – Я буду приходить сюда часто-часто, я буду навещать тебя вместе со своей сестричкой!
Я повернулась к Оле.
– Есть какие-то новости из больницы?
Оля достала из сумочки телефон, вздохнула и замотала головой. Она старалась казаться спокойной, но я видела, что она волнуется – постоянно перекладывает сумочку из одной руки в другую.
– Так-так, не раскисать! – строго сказал Леша и взял одной рукой меня, а другой – Олю. – Пойдем поищем панд.
Бэй-бэй оказался очень милым, но совсем не таким, каким я его себе представляла – не большой черно-белой пандой, а маленькой, красной. Он был размером с кота и походил скорее на енота, чем на медведя. Шерсть на спине Бэй-бэя была красно-рыжая, на животе и лапах – черная, а нос и щеки были белыми, как будто он угодил мордочкой в ведро с белой краской.
Пока мама Бэй-бэя лежала на бревне и сосредоточенно ела ветку бамбука (вы знаете, что панды тратят больше половины своего дня на то, чтобы жевать бамбук?), Бэй-бэй бегал по вольеру и то и дело попадал в разные истории.
Сначала он подошел к небольшому корытцу с водой, но вместо того, чтобы попить, заигрался и опрокинул его себе на голову.
Потом Бэй-бэй полез на дерево. Цепляясь когтями за ствол, он поднялся на пару веток, но оступился и шлепнулся на землю.
Бэй-бэй жалобно заскулил – будто заскрипел, – и маме пришлось бросить свой обед и поспешить на помощь сыну. Отряхнув и облизав его, она нежно взяла Бэй-бэя за шкирку и отнесла в другой конец вольера. Там они бегали и катались в обнимку по земле. Мама нежно трепала Бэй-бэя лапами, а он утыкался в нее мордочкой и терся носом.
Наигравшись, Бэй-бэй и его мама уютно пристроились возле забора. Бэй-бэй свернулся калачиком, закрыл мордочку пушистым хвостом, и скоро они оба уже сладко спали.
Мне тоже страшно захотелось уткнуться в маму, но моя мама была в больнице, и ей было немного не до того, чтобы я в нее утыкалась.
У меня защипало в носу, я всхлипнула, но в дело сразу же вмешался Леша.
– Так, а где счастливый отец? – спросил он. – Почему он не помогает своей жене ухаживать за ребенком?
– Ты о ком?
– Как это о ком? О муже этой панды. Вот смотри: твой папа сейчас с мамой. А этот где? Почему не учит сына лезть на дерево? Не укладывает его спать?
Я не верила своим ушам.
– Леша! Ты стал феминистом!
– Не говори глупостей, – смутился он. А потом добавил: – Ну если только совсем чуть-чуть…
В этот момент у Оли зазвонил телефон.
Прошлым летом мы с папой установили Оле разные звонки на каждого члена семьи, и теперь я точно знала, что это звонит папа, потому что из Олиного телефона доносился мой собственный голос и смех: «Это звонит папа. Это звонит папа. Это звонит папа».
От волнения Оля никак не могла вытащить телефон из сумки. Она искала его то в одном отделении, то в другом, то в наружном кармане, то в боковом, а телефон продолжал надрываться моим голосом и смеяться.
– Оля, может, тебе помочь? – осторожно спросил Леша, хоть и знал, что зря он это спросил.
– Никто не может мне помочь! Главное – не мешайте! Это не сумка, а какой-то Бермудский треугольник…
Наконец, докопавшись до самого дна и уронив при этом на асфальт ключи и косметичку, Оля выудила из сумки дребезжащий телефон и поднесла к уху.
– Ну слава богу! – просияла она.
А потом повернулась ко мне:
– Анечка, у тебя родилась сестричка.
Следующий год пролетел быстро.
Мою сестричку назвали Соней.
Родители говорили, что она похожа на меня как две капли воды, но я так не считала.
Первые полгода Соня вообще была похожа на кабачок. Она только и умела, что лежать в коляске или кроватке, пялиться в потолок, ну и, конечно, орать во весь голос. Потом ее пухлые ручки и ножки перетянулись складочками, и она стала походить на связку сарделек. А волосы – те, что были у Сони при рождении – выпали и вместо них вырос светлый пушок. Я надевала ей на голову красную ленточку с бантиком, и получалась очень симпатичная сарделька.