А потом Соня подросла еще и стала ползать по всей квартире, путаясь под ногами и оставляя за собой на полу ручеек слюны. Она постоянно норовила залезть именно туда, куда ей было нельзя: под мамину с папой кровать, в горячую духовку, пальцами – в электрическую розетку. Больше всех Соня любила играть со мной – наверное, потому, что я еще не забыла, как это – быть маленьким ребенком, и знала много смешных игр. А когда Соня научилась стоять, я протягивала ей два указательных пальца, она хваталась за них и делала несколько шагов.
Мне нравилось быть старшей сестрой.
В Бостоне я пошла в новую школу и очень быстро стала там одной из лучших учениц в классе. Дополнительные занятия по английскому мне были больше не нужны. Наоборот, теперь я сама помогала детям, которые не знают английского, освоиться в школе.
В бостонской школе тоже устраивали пижамный день, и мама купила мне новую пижаму – с жирафами.
Я записалась в школьную футбольную команду (да, в Америке девочки играют в футбол!) и по выходным ездила на соревнования. На футболе у меня появились подруги, Оливия и Софи, правда, не рыжие – видимо, всех положенных мне рыжих друзей я уже израсходовала.
Мама, конечно же, быстро нашла мне в Бостоне субботнюю русскую школу. К сожалению, в столовой там не давали ватрушек, обед нужно было приносить самим. Зато там был шахматный кружок. На нем у меня появился достойный соперник, а потом и друг – Даня. Оказывается, Данины родители тоже были из Москвы и до переезда в Америку жили недалеко от Олиного и Лешиного дома. Представляете, как тесен мир?
На Хэллоуин, как я и обещала Хот-догу, я нарядилась Джорджем Вашингтоном – черепахой. Я набрала огромную корзину конфет, но бо́льшую часть из них продала. Некоторые зубные врачи в Америке выкупают у детей конфеты за небольшую плату, чтобы те поберегли свои зубы. За килограмм конфет я получила четыре доллара и купила Соне погремушку, которую та сразу же засунула в рот, потому что у нее резались зубы. Вот такой зубной круговорот.
Я получала вести из Нью-Йорка – Исмаил и Хот-дог присылали мне открытки и письма. Семья Хот-дога переехала из нашего здания в отдельный дом. Хот-догу купили щенка, и угадайте, как он его назвал? Джорджем Вашингтоном. У Исмаила наконец-то родилась внучка, причем сразу две – близняшки. Он сказал, что это я принесла ему удачу. Мисс Джонсон тоже писала нам и присылала свои фотографии. Она проколола себе вторую ноздрю, а челку покрасила в зеленый цвет.
На день рождения мама с папой купили мне велосипед.
Вместо двух косичек я теперь носила распущенные волосы.
А на летние каникулы мы прилетели в Москву.
Я не была здесь два года и первые несколько дней чувствовала себя очень странно. Мама сказала, что для этого состояния есть специальное название – обратный культурный шок. Это когда ты возвращаешься домой после долгого пребывания в другой стране, но уже настолько отвык от всего, что первое время многие вещи тебя удивляют, даже шокируют.
Когда мы ехали из аэропорта, меня поразило то, что все вывески на магазинах и реклама были на русском: химчистка, салон красоты, шиномонтаж, скидки тридцать процентов, выступает Филипп Киркоров. Даже «Макдоналдс» было написано по-русски.
На улицах, в троллейбусе, в магазинах все тоже говорили на русском, и больше нельзя было шепнуть что-то смешное маме, чтобы вокруг никто не понял.
Да, троллейбусы! Я и забыла, что на свете есть такая вещь, как троллейбусы – рогатые автобусы, ну или усатые – кому как больше нравится. В троллейбусах теперь были установлены электронные табло с информацией о поездке, и температура там указывалась в привычных мне градусах. Тридцать градусов, наши тридцать градусов – это и правда очень тепло!
И еще много другого, о чем я забыла, – широченные улицы и проспекты, которые не перейти за один «зеленый», шпиль маминого Московского университета, купола церквей, подъемные краны, которые росли по всему городу буквами Г.
Но самое главное – это запах. Запах жары, нагретого асфальта, машин и тополиного пуха, который кружился в воздухе, как снег. Запах московского лета.
Наша московская квартира была уже не наша: теперь ее снимала какая-то другая семья, так что мы остановились у Оли и Леши.
Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошла к ним в квартиру, – это каким маленьким и тесным стало все – и комнаты, и двери, и мебель. Раньше я едва доставала до стола на кухне, а теперь он был мне по пояс.
На самом деле, конечно, квартира и мебель в ней не изменились, просто я выросла.
Но все остальное здесь было прежним – Олины портреты на стенах, книги, которые мне читал Леша, и шум проспекта за окном. Только на холодильнике прибавились новые магниты и фотографии из Нью-Йорка и Бостона.
Леша, разумеется, сразу же повел меня в Третьяковскую галерею (сначала он, правда, взял с меня обещание, что я не потеряюсь и не сбегу, как тогда в Нью-Йорке). А Оля – в «Детский мир». Мы вышли с ней оттуда, нагруженные снизу доверху пакетами с подарками, и, как раньше, спрятали их в прихожей, чтобы не расстраивать маму.