Библиотекарь нахмурился, насколько это позволяет физиономия орангутана. Он раскрыл книгу. На титульном листе в качестве автора значился он сам.
Он задумчиво почесал за ухом, точно зная, что никогда не писал этой книги. Пальцы пробежались по строчкам. Стиль был определённо его — лаконичный, с редкими, но вескими замечаниями. Даже почерк был его. Очень знакомый.
С тихим, задумчивым «У-ук», он закрыл книгу. Что-то в L-пространстве определённо пошло не так. Он пожал плечами и положил том на полку с аккуратной табличкой «Написать Позже». В конце концов, если он должен её написать, значит, когда-нибудь он её напишет. Логично.
Проныра стоял перед гудящим, мерцающим чудовищем и был парализован.
Он попал в ловушку. В самую изощрённую ловушку из всех возможных, созданную специально для него. Бежать? Но куда? Направо, к выходу? Машина тут же показала ему призрак, где он спотыкается в тёмном коридоре и ломает ногу. Налево, вглубь Университета? Новый образ: он натыкается на сонного архимага, и его биография заканчивается на очень короткой и унизительной главе.
Украсть что-то? Но что?
Вон тот блестящий хрустальный шар? Рука сама потянулась к нему, и тут же в мерцающем воздухе возникла картина: шар взрывается у него в руках, превращая его в горстку поющего пепла. А та медная трубка с булькающей жидкостью? Он только подумал о ней, как увидел себя, корчащегося на полу, с лицом цвета той самой жидкости.
Каждый возможный выбор, каждая гипотетическая кража порождала в переливающемся мареве новый, ещё более ужасный призрак неудачи. Его мозг, и без того склонный к прокручиванию худших сценариев, теперь видел их воочию. В ярких, сочных деталях. Он впал в полный, абсолютный экзистенциальный ступор.
Ладони вспотели, стали липкими. Инстинкт вора, закалённый годами выживания на улицах, орал благим матом: «Хватай хоть что-нибудь и беги, идиот!». Но его вторая натура, его парализующий, всепоглощающий страх, шептала в ответ: «Не двигайся. Любой твой выбор будет неверным. Просто стой. Замри».
И он замер. Он стоял, глядя на гудящую машину, и чувствовал, как его воля утекает, словно вода сквозь пальцы.
Он должен был что-то сделать. Хоть что-то.
Ему нужны были свободные руки. Чтобы вытереть пот со лба, чтобы схватиться за голову, чтобы… просто чтобы что-то сделать. Не думая, почти бессознательно, он снял свою старую шляпу. Помятый, засаленный фетр, который был его единственным верным спутником все эти годы.
И, не глядя, он повесил её на ближайший выступ машины.
Этим выступом оказался тонкий, изящный кристаллический стержень, который вибрировал в такт гудению всего механизма. Стержень, который маги в своих записях именовали «эмпатическим маятником».
На одно невыносимо долгое мгновение… всё замерло.
Гудение прекратилось. Мерцание погасло. Даже вкус во рту исчез, оставив после себя лишь стерильную пустоту.
А затем по комнате прошёл глубокий, беззвучный удар. Не звук, а толчок. Дрогнули не стены, а сами атомы в воздухе, пол под ногами, кости в теле.
БОМММ.
Маятник, увенчанный старой воровской шляпой, дёрнулся и начал бешено, хаотично раскачиваться из стороны в сторону.
Мерцание вокруг машины взорвалось слепящим, безумным стробоскопом всех цветов радуги и ещё нескольких, для которых у людей не было названий.
Вкус во рту Проныры вернулся, но теперь это был вкус всего и сразу. Анчоусов, жжёного сахара, свежей крови, мокрой земли, ржавого железа и холодной, безразличной звёздной пыли.
Вселенная, получив самый нелогичный, самый иррациональный и самый глупый ввод данных за всю свою долгую и полную событий историю, судорожно вздрогнула.
И начала трещать по швам.
¹
Проныра вывалился из Незримого Университета не как человек, покидающий здание, а как косточка, с отвратительным чавканьем выдавленная из перезревшего, гниющего персика. Он не бежал — он просто падал вперёд, и только отчаянное, инстинктивное переставление ног спасало его от близкого знакомства с каждым булыжником на университетской площади.
Во рту у него всё ещё бушевал карнавал. Призрачная симфония всего, что можно было съесть, и многого из того, что было нельзя. Но теперь, на свежем воздухе, хаос отступал. Он сменялся одной-единственной, навязчивой и предельно ясной нотой.
Солёные анчоусы.
Не те изящные рыбёшки, что подают в приличных домах на крошечных тостах. Нет. Это был вкус тех самых, заскорузлых, утонувших в мутном рассоле анчоусов, которых продавали в бочках на самом вонючем углу рынка. Тех, которые даже сержант Колон побрезговал бы положить в свой бутерброд, опасаясь за репутацию бутерброда.
Проныра сплюнул на мостовую. Густая слюна шлёпнулась на камень. Вкус остался.