— Ты никогда не видел Иванушку-глупыша? — и ткнула пальцем в грудь Евгенушки: — Любуйся! — и снова залилась неудержимым смехом.
— Да что случилось? — недоумевал Орлов.
— Ирина Снежкович прислала мне ответное письмо, а моя подруженька заподозрила меня в измене тебе.
Евгенушка стояла растерянная и обескураженная. Анка вскрыла конверт, быстро пробежала глазами строки короткого письма и сказала:
— Жаль… Ирина приедет только в мае.
— Не велика беда, — беспечно произнес Орлов.
Анка вздрогнула и потемнела в лице.
— Неблагодарный… — по ее щеке скатилась слеза.
Встревоженный Орлов бросился к жене.
— Ты плачешь?.. Почему?..
— Потому, что ты не хочешь, чтобы она приехала сюда.
— Что ты говоришь! — удивился Орлов. — Ирина мне как родная сестра. Ее кровь спасла мне жизнь. Сейчас же напиши ей: ждем, ждем, ждем.
Анка пристально посмотрела в его открытое лицо и улыбнулась.
— Нет, ты добрый, Яшенька.
— А ты? — спросила Евгенушка.
— Не знаю…
— Тоже добрая, хорошая моя, — сказал Орлов, целуя Анку.
В Мариуполь гитлеровцы согнали из прибрежных поселков сотни женщины, девушек и девочек-подростков. Тут же были мужчины и юноши, которые не успели в свое время эвакуироваться и теперь попали к немцам в лапы. Их еще утром построили в колонны и под конвоем повели за город.
— На убой погнали… — скорбно проговорила одна женщина, провожая печальным взглядом уходившие колонны.
К ней подошла стройная, круглолицая девушка с живыми серыми глазами и мотнула головой:
— Нет. Здоровых и молодых они не убивают.
— А куда же их?
— У нас и у них, — кивнула девушка вслед колоннам, — дорога одна: в Германию, на каторгу.
— Спаси их господь, — перекрестилась сердобольная женщина.
— Не люблю гнусавых богомолок, — брезгливо скривила губы девушка и отошла в сторону, оправляя на себе пестрое ситцевое платье. Вдруг ее цепкие, будто ищущие что-то, глаза остановились на Тане Зотовой, и она подсела к ней.
Таня, сложив руки на коленях, неотрывно смотрела на сверкающее море, охваченная воспоминаниями… Одиннадцать лет назад они, молодежь только что организованного колхоза, выходили в море на лов красной рыбы. Это был бурный и незабываемый год коллективизации. Бывалые рыбаки пока еще ходили за добычей на парусных баркасах, а молодежная бригада бороздила морской простор на быстроходном моторном баркасе «Зуйс», конфискованном у турецкого контрабандиста и переименованном в «Комсомолец». Тогда же, в открытом море, под влиянием Мити Зотова и написала Таня заявление в комсомол. Потом Таня вышла за Митю замуж, и зажили они счастливо. Одно огорчало счастливцев: не было детей…
В скором времени на Бронзовой Косе была создана моторо-рыболовецкая станция. Все рыбацкие бригады были посажены на моторные суда. И вот в самый расцвет колхозной жизни грянула война… Митя с товарищами ушел на фронт… А через два месяца к Косе прихлынула мутная фашистская волна… Объявился и Павел… Немцы назначили его атаманом… Павел не смог склонить Таню к сожительству и внес ее в список первой же группы хуторян, предназначенной к отправке в Германию.
«Что же меня ожидает там, на далекой ненавистной чужбине?..» — тяжело вздохнула Таня, прощаясь с морем, с родным краем, и беззвучно заплакала, уронив голову на грудь.
Девушка тронула ее за плечо. Таня вздрогнула и косо посмотрела на подсевшую к ней незнакомку.
— Чего пугаешься? — смелый взгляд девушки выражал непокорность и решимость. — Не съем… А вот нюни распускаешь зря. Наши слезы только на радость им. Крепись, молодуха, и надейся на лучшее. Им все равно не осилить нас.
Мимо проходил немецкий автоматчик. Девушка замолчала. И когда автоматчик удалился, продолжала:
— Как зовут тебя?
— Таней.
— А меня Соней. Откуда?
— С Бронзовой Косы… Вот так по берегу, — показала Таня, — километров пятьдесят будет.
— Эх, ты… — покачала головой Соня. — Жила у самого моря и не могла удрать, а?
Таня рассказала ей, что она с женами рыбаков работала в районе, помогала колхозу убирать хлеб. Их бомбили немецкие летчики. А когда она добралась до хутора, все моторные суда и баркасы ушли к краснодарскому берегу.
— Дня два в хуторе было тихо и спокойно, — продолжала Таня. — А как появился этот змееныш… кулацкий отпрыск… Пашка Белгородцев… его немцы в атаманы возвели… ну и…
— Издевался?
— Всего было: и полицаями травил народ, и плетьми сек, и вешал… Все Анку с дочкой требовал…
— А кто она?
— Его прежняя любовь. Дочка у нее от него. Она тоже работала со мной в колхозе, да там под бомбами и потерялись мы. А старуха Акимовна говорила мне, что Анка с дочкой тоже вернулась на Косу и ушла в соседний поселок…
— Что же Анка-то… не жила с Пашкой?
— Нет. Как родила дочку, так и прогнала его. А дочке уже одиннадцатый год пошел.
— За что прогнала? — допытывалась Соня.
— Стоил того! Да что можно было ожидать от кулацкой сволочи?.. Попадись ему сейчас Анка, в клочья разорвет. Да и немцы не пощадят ее. Она же была председательницей сельсовета… коммунистка.
— А ты?
Таня не ответила.
— Не бойся, — зашептала Соня, оглядываясь, но вокруг них сидели на узлах женщины, угрюмые и безразличные. — Я…— и еще тише — тоже комсомолка.