— А я тут при чем? — удивилась Анка.
— При том, что Яков Макарович работает у Кавуна замполитом. Вес!.. Вот ты и повлияй на мужа, а он нажмет на Кавуна.
— Нет, Сашок, в дела мужа я не вмешиваюсь.
— Да черт их побери! — вскричал Сашка. — Если уж на то пошло, то Кавун не имеет права распоряжаться «Чайкой». Она наша, общая. Это наш трофей…
Анка вздрогнула. Только теперь она вспомнила, вернее — Сашка напомнил о том, что «Чайку» подарили Павлу гитлеровцы. На смуглом лице Анки проступила бледность, и она сурово посмотрела на Сашку, подумав:
«Опять Пашка… Опять его зловещая тень встает передо мной, как черный призрак…»
— Правильно я говорю? — спросил Сашка, дымя трубкой.
— Нет, — отрезала Анка. — И не мешай мне. Иди, Сашок, — и она уткнулась в исписанный листок бумаги.
Сашка поднялся со стула. Он знал, что раз уж в глазах Анки потух живой блеск, дальнейший разговор бесполезен.
— Хорошо, — сказал он. — Но «Чайку» я не поведу. Пускай поищут моториста, — и хлопнул дверью.
На улице Сашка увидел Валю с Галей, они шли из школы и о чем-то весело щебетали, размахивая портфелями. Их догоняла высокая худощавая девушка с удлиненным лицом. На груди у нее болтались перекинутые через плечи две тугие черные косы. Это была Киля Охрименко, их одноклассница. Сашку осенила счастливая мысль:
«Не горюй, моряк. Рано давать задний ход. Вперед! Полный вперед!» — и он преградил путь подружкам.
— Девоньки… рыбки вы мои золотые… — упавшим голосом произнес Сашка, наполнив печалью и тоской озорные глаза. — Больше не придется мне прогуливать вас на «Чайке» по синему морю.
— Почему? — в один голос спросили удивленные подружки.
— Юхим Тарасович отдает ее рыбаксоюзу, — сердито проговорил Сашка. — А у него берет какой-то бот… развалину… Кисельную медузу… Студень… Не понимаю я нашего директора МРС… Цыган, а не директор! — распалял себя моторист. — Ему бы на ярмарке кобылами обмениваться.
— Жаль, — огорчилась Валя.
— И даже очень! — поддержала ее Галя.
Киля молчала. Сашка пососал в раздумье чубук трубки, встрепенулся:
— Вот что… скликайте остальных девушек и всей комсомольской громадой накатитесь девятым валом на Кавуна. Честное моряцкое, он сдастся.
В темных глазах Кили блеснули лукавые огоньки, и она захохотала:
— Ну и громада… Семь девок и ни одного парня.
— Я поведу вас.
— Нет, нет, — замотала головой Киля, не переставая смеяться. — Это дело дирекции МРС и колхозников. Пошли, девочки, — и подруги удалились.
Сашка крикнул им вслед:
— Да вы-то кто: комсомолки? Где же ваш задор? Ваша напористость?.. — и махнул рукой: — Амба.
Утром Кавун и Васильев пришли к причалу. В спокойном море, словно в огромном зеркале, отражались редкие белоснежные облака, застывшие в лазурном небе. У берега тихо плескалась вода. На горизонте маячили два баркаса. Это бригада Краснова возвращалась с лова. Старогвардейцы Панюхая вблизи берега трусили сети, выбирая из них трепещущую сельдь.
«Чайка» стояла на приколе, а Сашка словно в воду канул. Кавун нетерпеливо вздернул плечами:
— Где же он, бисов сын?
— Дома нет его, я заходил к нему, — сказал Васильев.
А Сашка был неподалеку от них. Он лежал на берегу вниз лицом, подставив спину горячим лучам солнца. Услышав голоса директора МРС и председателя колхоза, Сашка поднял голову. Его лицо было мокрым от слез. Он угрюмо пробормотал:
— Я тут…
Кавун и Васильев обернулись. Кавун, увидев моториста, обрадованно крикнул:
— Вот чертяка! А мы тебя ищем. Сидай, морская душа, за руль да поихалы. Сонечко припекае.
Сашка перевернулся на спину, закинул правую ногу на левую, согнутую в колене, буркнул:
— Не поеду.
— Сдурел, что ли? — изумился Кавун.
— Я не сдурел, Юхим Тарасович… Я сердцем прирос к «Чайке»… Вы понимаете, что это значит для меня?
Кавун, поддерживая руками живот, захохотал.
— Ей-богу, сдурел! Сказывся хлопец…
— Может, это по-вашему я сказился… Сдурел… А по-нашему, мы при всей нормальности.
Кавун продолжал смеяться, и его двойной подбородок колыхался. Васильев, нервно теребя усы, подошел к Сашке, сказал строго:
— Чего ломаешься, словно девка капризная.
— Дядя Гриша, я не ломаюсь.
— И нюни распустил… Слезами умываешься…
— Да как же не умываться, когда больно мне, — горячо заговорил Сашка, ударяя себя кулаками в грудь. — Ну, перейти с торпедного катера на моторку, это еще куда ни шло. Но с моторки пересесть на черепаху… — и он замотал головой: — Нет! Это позор для настоящего моряка.
— Хорошо, — сказал Васильев. — Замполит Орлов, как тебе известно, бывший летчик. И он не посчитает для себя позорным вести «Чайку». А о тебе, по возвращении из города, я поставлю вопрос на партийном бюро. — И он с укором покачал головой: — Эх, коммунист… Хлюпкий морячок, а не отважный торпедист.
Упоминание о партбюро сразу отрезвило Сашку. А тут еще обидная кличка «хлюпкий морячок» подхлестнула. Сашка встал, отряхнул с себя песок и, глядя куда-то в морскую даль, горестно вздохнул:
— Как что, так сейчас тебя на партбюро… Луску, будто с рыбешки, снимать… А нет, чтоб в душу человека заглянуть… Что ж, поехали, — и он шатко зашагал к причалу.