— И просили они… хоть бы ниткой уважили. А сети я сам свяжу. Беда нам без причиндалов.
— Хорошо, Софрон Кузьмич, постараюсь кое-что сделать для ваших рыбаков. — Нарком позвонил и обратился к вошедшему секретарю: — Напишите от моего имени письмо дирекции и коллективу рабочих Решетихинской сетевязальной фабрики Горьковской области с просьбой обеспечить азовских рыбаков колхоза «Заветы Ильича» Белуженского района сетеснастями.
Когда секретарь вышла, Нарком сказал:
— Думаю, не откажут. Поезжайте на фабрику, поговорите в парткоме, с рабочими потолкуйте.
— Мы сегодня же выедем, — сказал Васильев.
— Прекрасно. А вернетесь, два-три дня погостите в Москве. Номер будет забронирован за вами.
Вошла секретарь, положила на стол отпечатанное на машинке письмо. Нарком подписал и передал письмо Васильеву.
— Желаю успеха. А чтобы вы не забывали о нашей встрече, разрешите вручить вам памятные подарки… Петр Петрович, слово за вами.
Инспектор вынул из портфеля четыре зеленых бархатных коробочки и, открыв их, разложил на столе рядком. В трех коробочках были серебряные карманные часы, в четвертой — золотые. Серебряные Нарком вручил Васильеву, Орлову и Краснову, а золотые протянул Панюхаю.
— Это вам, Софрон Кузьмич, именные за добросовестный, честный труд.
— Как?.. — повел растерянным взглядом Панюхай. — Это почему же мне такая честь?..
— Заслуживает? — спросил Нарком рыбаков.
Те ответили в один голос:
— Заслуживает.
— А ваше мнение, Петр Петрович?
— Софрон Кузьмич вполне достоин этого подарка.
— Вот видите? — развел руками Нарком, улыбаясь.
У Панюхая задрожал подбородок, сомкнулись челюсти. Наконец он разжал их, с трудом проговорил:
— Бла… благо… дарствую… товарищ… Народный… Комис… сар.
У старика из глаз брызнули слезы. Он провел по мокрому волосатому лицу рукавом кителя, потом, спохватившись, вынул из кармана носовой платок, приложил к глазам…
Нарком проводил гостей до дверей. Последним выходил из кабинета Панюхай. Он обернулся и так посмотрел на Наркома, будто горячо обнял его душой и сердцем, и тихо сказал:
— Да хранит вас бог… доступный человек.
Поездка на Решетихинскую сетевязальную фабрику увенчалась успехом. Рабочие встретили гостей с далекого Приазовья радушно. Когда было зачитано письмо Наркома, один из рабочих внес предложение — вязать сети для рыбаков в неурочное время, отрабатывая ежедневно дополнительно по одному часу. По огромному цеху прокатился одобрительный гул дружных рукоплесканий…
Бронзокосцы уезжали из Горького в приподнятом настроении. Радости их не было предела. В Москву вернулись восьмого мая. Петр Петрович принес им в гостиницу железнодорожные билеты на десятое число.
— А почему не на девятое? — спросил Орлов.
— Завтрашний день будет объявлен Днем Победы, — ответил Петр Петрович. — Гитлеровская Германия капитулировала. Вот свежие газеты, читайте. А это четыре пропуска на Красную площадь.
День девятого мая был торжественным, волнующим. На Красной площади шумело ликующее море людей.
Вечером загромыхали орудийные залпы, и московское темно-синее небо расцвело яркими разноцветными огнями фейерверка. Это было изумительное зрелище незабываемого салюта в День Победы. Гремела музыка, звенели песни на улицах и площадях, люди кружились в танцах, совсем незнакомые обнимались и горячо целовались, поздравляя друг друга с долгожданной победой.
Панюхай отбился от своих спутников и никак не мог вырваться из людского водоворота. Вдруг он увидел знакомое лицо, мелькнувшее между снующими людьми. И когда взгляд больших голубых глаз остановился на нем, он вскрикнул:
— Татьянка!
— Софрон Кузьмич!.. Софрон Кузьмич!.. — услышал он низкий слабый голос, но в ту секунду незнакомая девушка обняла его, поцеловала и горячо дохнула ему в самое ухо:
— Я — Татьянка, дедушка! Милый, родной! Поздравляю с победой! Идем веселиться, дедуся! — и она закружила его в танце.
Их толкали в бока и в спину, волна людей то наваливалась, то откатывалась, а Панюхай отбивался, брыкался, вырываясь, из цепких рук девушки:
— Да отпусти же ты душу на покаяние, мама двоеродная…
Наконец девушка остановилась, и новая волна подхватила Панюхая и понесла неведомо куда…
Вернулся Панюхай в гостиницу разбитый и обессиленный. Он вошел в номер, повалился на диван и жалобно простонал:
— Треклятая девка… Я с Татьянкой глазами схлестнулся, а она меня в танец повлекла.
— С какой Татьянкой? — спросил Васильев.
— С Зотовой.
— Почудилось? — присел к нему на диван Краснов.
— Побей меня бог, она. Я ей голос подал: «Татьянка!» А она в ответ: «Кузьмич!..» Тут какая-то коза подвернулась, копытцем подшибла меня и каруселью закружила, аж в глазах зарябило.
Орлов и Васильев переглянулись и подумали об одном:
«Хватил лишнего на радостях старик, вот и бредит».
Так и не поверили они Панюхаю.