Из-за угла показалась Анка. Увидев Дарью, стонавшую от коликов в боку, подошла к ней, спросила:
— Даша, отчего так весело тебе?
— Ох, Аннушка, дай отдышаться.
— В чем дело?
— Да как же… твой-то батька… грозился сейчас… что ты у меня с головы все волосья повыдергаешь…
— За что?
— Будто я твоего Яшеньку в соблазн вовлекаю… Ох, уморил меня Кузьмич… больше смеяться не могу…
— Он у меня большой шутник, и ты не обращай внимания на его шутки. Ты домой?
— Домой.
— А я в сельсовет, значит — по пути. Идем, провожу тебя, — и она взяла ее об руку. — За Яшу я спокойна. Он у меня святой. Божье теля. На девок не заглядывается.
— Это ты верно говоришь, что он божье теля, — разочарованно сказала Дарья.
…А в полночь, когда ложились спать, Анка спросила Орлова:
— Что там у тебя за амуры с Дарьей?
— Ничего… Положительно никаких амуров.
— Смотри у меня… — и она ласково пошлепала его по щеке.
Все складывалось в личной жизни Николая так, как он и мечтал еще в пути, возвращаясь из Чехословакии на Родину. Он получил хорошую работу, а рядом, за стеной, жила хорошенькая девушка. Она относилась к нему с исключительным вниманием и горячей нежностью любящей сестры.
Семен Семенович определил Николая на буксирное судно учеником к опытному механику. Вначале Николай заупрямился, ссылаясь на то, что ему будет трудно справиться, но Семен Семенович стоял на своем:
— Глупости слышу от бывалого воина. Танковые моторы знаешь?
— Приходилось знакомиться с ними в танковых мастерских.
— Значит, и судовой двигатель освоишь.
Николай продолжал мяться. Тогда Семен Семенович ударил его по самолюбию:
— Какой же ты после всего этого гвардеец?.. Струсил?..
И Николай сдался. Он сказал Семену Семеновичу:
— Вы правы. При желании всего можно достичь.
— Такой образ мыслей мне нравится. Пиши, борода, заявление и пойдем в отдел кадров оформляться.
Свободное время Николай и Олеся проводили вместе. Пока можно было купаться, ходили на пляж, а с наступлением осенних холодов посещали кино, театр и читальный зал городской библиотеки.
Зимой Николай заскучал… Буксир отдыхал в доке в ожидании солнечной весны, у Николая было сравнительно много свободного времени, а у Олеси — в обрез. Днем она работала в парикмахерской, а вечерами посещала курсы радисток. Это была ее давнишняя мечта, зародившаяся в Туапсе, где она занималась в кружке радиолюбителей, — сменить надоевшую работу мастерицы дамского салона парикмахерской на заветный ключ радистки, и теперь она осуществляла свой замысел.
С того дня, как Олеся поступила на курсы, Николай редко виделся с ней и стал угрюмым, замкнутым. Только по выходным собирались втроем у Олеси, пили чай. Олеся и Семен Семенович играли в домино, шутили, смеялись, а Николай молчал, уткнувшись в газету. Олеся пристально наблюдала за ним, была рассеянной и часто проигрывала Семену Семеновичу. Заметив нервное состояние Николая, спросила его:
— Ты не болен ли?
— Здоров, — хмуро ответил Николай.
— Неправда.
— Правда.
— Отчего же ты такой грустный?.. Раздражительный?.. Может, кто-нибудь причинил тебе боль?..
— Кто же причинит мне боль, кроме тебя?
Олеся и рот открыла от удивления.
— Нет, ты и в самом деле нездоров. Поди ляг в постель.
— Вот теперь ты заговорила понятным языком. Спокойной ночи, — и направился к выходу.
— Николай! — хотела остановить его Олеся, но он не отозвался, хлопнув дверью.
«Да что же это с ним стряслось такое?..» — задумалась Олеся, опускаясь на стул.
В другой раз он за целый час не промолвил ни одного слова и молча удалился. Молчала и Олеся, она что-то записывала в общую тетрадь и украдкой взглядывала на Николая. А когда он ушел, Олеся увидела под стулом лист бумаги, свернутый вчетверо. Она подняла его, развернула и узнала почерк Николая. Он писал:
«Тебе не так нужны были курсы, как то, чтобы избавиться от меня. А почему бы не сказать правду в глаза, что я наскучил и надоел тебе? Что твое сердце занято другим, более достойным человеком? Так было бы благородно и человечно. Хитрость и лукавство не украшают человека, напротив, они позорят его.
А сколько я, глупый, думал о тебе, с каким нетерпением ждал окончания войны, надеялся построить с тобой наше счастье. Ведь я еще никого не любил. Ты — моя первая любовь. Я полюбил тебя еще там, на фронте, и бережно пронес твое имя в своем сердце сквозь свинцовый ливень и бушующее пламя войны. И вот… обрезался. Обманулся в своих надеждах. Что ж, насильно мил не будешь».