Таня смотрела неотрывно на арестованного, но его уже не видела… Перед ее глазами проплывали ужасающие картины пережитого… Деревянное ветхое здание, обнесенное колючей проволокой… Женщины, девушки, подростки-девочки в лохмотьях, похожие на тени… А мимо все идут и идут по талому снегу советские воины туда, на Берлин… Вот шагают впереди пушек Митя и Виталий Дубов… Девочка, просившая рядом: «Хлебца, родненькие, хлебца…» Она окликнула их… Первым подбежал Митя и как пушинку подхватил ее на руки… Потом проходили автомашины, мешая талый снег с грязью… На одной машине ехали танкисты… А среди них бородатый солдат с сверкающими глазами хищника… Она узнала его, но ей не поверили…
Таня перевела дыхание, пристально посмотрела на арестованного, и тут возникла другая картина… В этом же кабинете, вот и на том самом диване атаман разорвал на ней блузку, и стеклянные пуговицы рассыпались по полу… Она кинулась к двери, но там стояли ухмылявшиеся полицаи…
Вдруг Таня резко поднялась со стула и перевела взгляд на следователя:
— Где вы словили этого садиста?
— Что, узнаете его?
— Да это же атаман… блюдолиз гитлеровский.
— Ну? — обернулся следователь к арестованному.
— У нее мозговая машинка не в порядке, — прохрипел арестованный.
— А вы посмотрите, есть у него на спине отметина? Акимовна стреляла ему в спину.
— Есть! — вскочил арестованный. — Я был ранен в спину. И справка есть. Я был ранен и контужен.
— Хорошо, тогда я позову сюда хуторян. Посмотрим, признают они тебя, палача фашистского, или нет?
— Созывайте людей, — сказал следователь. — Мы за этим сюда и приехали.
— Иду. А вы сбрейте ему бороду. Нечего стариком прикидываться.
— За этим дело не станет.
Таня вышла. Следователь кивнул парикмахеру:
— Приступайте…
Парикмахер раскрыл чемоданчик, вынул машинку и безопасную бритву, подошел к арестованному.
— Пересядьте на стул.
Арестованный грубо оттолкнул его.
— Бороду вы снимете вместе с моей головой.
— Голова пока пусть болтается на плечах, — спокойно сказал следователь, — а бороду снимем. Не заставляйте нас применять физическую силу. Будьте хоть сейчас разумны и подчинитесь беспрекословно. Ясно?
Арестованный как-то сразу обмяк, помрачнел и пересел на стул. Парикмахер снял машинкой бороду, намылил арестованному лицо, соскоблил бритвой остатки шерсти на щеках, подбородке и шее и спросил по привычке:
— Желаете освежиться одеколончиком?
— Пошел ты к черту, — огрызнулся арестованный. Голос его был чист и звучен, без хрипоты. Он махнул рукой и сказал следователю: — Больше никому не нужна эта глупая комедия. Везите меня в Белужье, там я вам и дам показания. Все расскажу, ничего не утаю.
— Кто это — я! — спросил следователь, с хитринкой посмотрев на него.
— Я! Я! — ударил он себя кулаком в грудь. — Павел Белгородцев… Бывший атаман.
— Давно бы так, — сказал следователь. — Поехали…
Когда все уселись на машину и заработал мотор, к сельсовету подошла запыхавшаяся Акимовна. Павел обжег ее ненавидящим взглядом и опустил глаза. Машина тронулась, покатилась по улице. Акимовна рванулась было вслед, но застыла на месте с поднятыми кулаками…
Павла ввели в кабинет следователя. Там уже сидела в углу за маленьким столиком стенографистка.
— Садитесь, — сказал следователь Павлу, — и рассказывайте.
Павел тяжело опустился на стул, потер ладонью щеки и спросил:
— С чего начинать? С рождения?
— От рождения и до того момента, когда Акимовна выстрелила в вас, нам все известно. Начинайте с того, как вы «воскресли из мертвых» и продолжайте дальше.
Павел минуту сидел в глубоком раздумье, затем, не поднимая глаз, начал свое мрачное повествование:
— Я так испугался, что весь онемел… и хмель из головы вылетел. Упал я больше от испуга. Чую, что жив. И тут догадался: заряд был слабый. Мало пороху. И притворился мертвым… Знал, что меня или в яр или с обрыва в море кинут. Думаю: «Пережду, а там, что бог даст…» Так оно и вышло. Пока меня волокли к обрыву, я немного отдышался. И вот я в воздухе… Открыл глаза… лечу в море… Вниз головой… Я выбросил перед собой руки, рассек воду. Трудно было в сапогах и мундире… ко дну тянуло, но я выкарабкался. Под обрывом есть ниша… прибоем, вымыло ее… Я и залег в той нише…
Когда стало смеркаться, надумал я спасать свою душу… Разулся и разделся. В одну штанину шаровар запихнул свернутый мундир, а в другую насыпал песку. Завязал тесемки, а в поясе накрепко перехватил ремнем. Под обрывом глубоко, я в эту глубь и опустил свое снаряжение. Сапоги наполнил водой и ко дну пустил, связав их кальсонами.
— И остались…
— В трусах и нательной рубахе, — пояснил Павел.
— А если бы вас кто-нибудь встретил в таком виде?
— Ночью?.. Что ж, сказал бы, что был контужен в бою и не помню, как меня раздели.
— Дальше.
Павел отпил из стакана воды и продолжал: