Анку клонило ко сну, но она прикрывала зевки рукой и молча выслушивала грязную похабщину полицаев. Вдруг она насторожилась… На крыльце опять затопали чьи-то тяжелые сапоги, кто-то постучал в дверь. Анка открыла. Вошел человек, весь завьюженный, будто его с ног до головы обложили ватой. Только глаза тускло светились на лице. Если бы не железная трость в руке, Павел не узнал бы отца.
Тимофей снял с головы шапку, отряхнулся от снега, вытер лицо, перекрестился:
— Доброго здоровья, православные християне.
Ему никто не ответил. Тимофея это, кажется, нисколько не тронуло. Он продолжал:
— А я-то сразу и не додумался, где бы мог быть Пашка. Оно-то по народному пословию так и выходит: где сука, там и кобеля ищи.
Полицаи заржали. Анка молча поднялась и вышла в горницу, плотно прикрыла за собой дверь.
— Здо́рово ты, батя, рубанул, — захохотал Павел. — Правду-матку рубанул. Что сука, то сука.
Тимофей посмотрел на чайник и объедки, покосился на Павла.
— Пируем, атаман? Уж не по мне ли поминки справляешь? Рано.
— Что ты, батя. Просто так выпиваем. Хочешь самогону? Налей ему, — кивнул он полицаю.
Тимофей оттолкнул кружку, наполненную самогоном, и она со звоном полетела на пол, лужей растеклась вонючая жидкость.
— Не нуждаюсь в твоем угощении!
— Тише, батя, тихонечко. Я такой же злючий, как и ты. Зачем пришел? Буянить?
— Нет… не затем… — задыхаясь, сказал срывающимся голосом Тимофей, уже не владея собой. — Не затем.
— Говори, зачем?
— Должок тебе отдать… Не могу я… Больше не могу в долгу оставаться.
— Какой должок?
— А вот… — Тимофей с такой быстротой взмахнул тростью и опустил ее на голову Павла, что тот не успел даже и руки поднять, чтобы защититься от удара. — Получай!
— Что же… вы… Стреляйте… — простонал Павел и упал головой на стол.
— Ага, стреляйте, бандиты! — крикнул Тимофей и замахнулся еще раз.
Но добить Павла ему не удалось. Полицай выстрелил в него из пистолета в упор. Тимофей выронил из руки трость, медленно осел на корточки, ткнулся головой в пол и перевернулся на спину. Полицаи подхватили Павла и увели в медпункт к немецкому врачу. Тимофей остался лежать на залитом самогоном и кровью полу, разбросав в стороны руки.
Анка стояла за дверью в горнице и вся дрожала. Ее била нервная лихорадка.
«Ад… кромешный ад…»
— Ма! Мама! Ты меня кликала? — проснулась Валя.
— Нет, доченька, спи… Спи, моя рыбка…
Валя пробормотала что-то и затихла. Анка приоткрыла дверь, выглянула в прихожую. Там коченел мертвый Тимофей. Павла не было. Только от стола до порога тянулся кровавый след. На стене висели шуба и шапка Павла — второпях пьяные полицаи забыли одеть своего атамана. И тут Анка решилась:
«Никаких больше раздумий, никаких колебаний. Бежать! Бежать из этого пекла и сегодня же. Сейчас, сию минуту, покуда не возвратились эти душегубы…»
Она разбудила дочку, одела ее, обула в валенки с калошами, повязала голову теплым платком. Потом оделась сама, завернула в ватное одеяло две подушки, взяла дочку за руку.
— Идем, родная.
— А куда мы? Я спать хочу.
— К бабушке Акимовне. Там поспишь.
В прихожей Валя увидела распластанного на полу Тимофея.
— Дядя спит? — спросила она.
— Спит, детка.
— Он пьяный?
— Пьяный, доченька, пьяный. Идем скорей…
Анка остановилась на мгновенье в раздумье. Потом сорвала с гвоздя шубу на лисьем меху и бросилась вон.
На улице свирепствовала пурга. Анка положила на санки шубу, узел, усадила сверху дочку и поспешно выбралась со двора. Придерживаясь изгородей, она дотащила санки до куреня Акимовны. Старуха спала. Анка разбудила ее. Впустив в курень Анку с ребенком, Акимовна бросила взгляд на узел и шубу Павла, тревожно спросила:
— Или беда какая стряслась?
— Беда, Акимовна… — задыхаясь, говорила Анка. — Тимофей хотел убить Павла… тростью голову ему раскровянил… А полицай застрелил Тимофея… Там, в прихожке, лежит…
— Собаке собачья смерть. Хоть бы и его щенок подох.
— Не могу я больше оставаться в хуторе… Ухожу…
— Да ты что, ополоумела? Куда идти сейчас? На дворе света белого не видно.
— Пойду через море на тот берег… Тридцать километров, как-нибудь одолею.
— А дочка?
— С собой возьму… На санках повезу… Скорее откопайте банку… несите партийный билет… Торопитесь, Акимовна, каждая минута дорога.
— Да как же ты на море выйдешь, когда германцы по берегу ракетами светят?
— За метелью ничего не видно… Скорее…
Акимовна утерла передником слезы.
— Сгубишь ты, голубонька, и себя и дитя.
— Пускай… Зверям на глумление себя и ребенка не отдам… Не медлите, Акимовна, мне пора уходить… А то полицаи могут нагрянуть…
Акимовна взяла коробок спичек, ушла в сарай, вернулась с партбилетом. Из подушек и одеяла они устроили на санках постель, укутали Валю в лисью шубу, положили на санки, закрепили веревками.
— Прощай, Акимовна, родная, — и Анка припала к старухе. — Лучше смерть, чем оставаться дальше на хуторе или быть угнанной с дочкой в германскую каторгу. Прощай, мать моя!
Акимовна сняла с себя пуховый платок, протянула Анке.
— Повяжись. Мне в теплом курене он без надобности.
