Моторы на «Темрюке» и «Керчи» работали с полной нагрузкой. Преодолевая сильное встречное течение бурной Кубани, суда упорно продвигались вперед. Над бескрайними кубанскими просторами стоял непрерывный орудийный гул. Там шли ожесточенные бои. Гитлеровцы, невзирая на огромные потери в живой силе и технике, опьяненные временными победами, рвались к Краснодару.
Кавун и Васильев склонились в кубрике над развернутой картой Краснодарского края. Суда как раз проходили хутор Соболевский.
— Як ты мозгуешь, Афанасьич? — спросил Кавун, бросая на карту карандаш.
— Впереди Троицкая, — Васильев повел пальцем по карте. — Мы можем и отсюда начать наш поход в предгорье. Но посмотри, какой однако, далекий путь!
— Шо же будемо робыть?
— Плыть пока это возможно. Водный путь намного сократит наш переход.
— Хай буде так! — согласился Кавун.
Вечером бросили якорь возле хутора Ольгинский-второй. С востока, со стороны Краснодара, доносилась орудийная канонада. Бирюка высадили на берег для разведки. Но в хуторе не было ни одной воинской части и сами жители находились в полном неведении.
С наступлением темноты орудийный гул смолк. Вокруг разлилась ничем не нарушаемая тишина. Отчетливо было слышно сонное бульканье воды у берега, легкий всплеск рыбы в камышовых зарослях. Извилистая, быстрая Кубань изобиловала водоворотами и отмелями, фарватера реки никто не знал, на бакенах не мерцали предостерегающие огоньки, и Кавун решил заночевать возле Ольгинского.
Анка лежала на палубе и смотрела на ярко горевшие в темном небе звезды. К ней подсел Бирюк, помолчав, спросил:
— Думаете, Анна Софроновна?
— Думаю, Харитон…
— По дочке, небось, скучаете?
— И по дочке, и по отцу, и по Евгенке…
— Понимаю и сочувствую, Анна Софроновна. Но ничего… после войны все мы свидимся, а вот Кострюков и Душин… — Бирюк вздохнул и продолжал: — Они-то уж не подымутся из могилы, никогда не увидят родного берега.
— Ох, никогда… Так жаль их. Сердце кровью обливается…
— Еще бы! Не чужие же… Свои люди.
— Да какие прекрасные, благородные люди!.. — Анка вздохнула. — А что нас ожидает впереди?..
— Победа, Софроновна, победа!
— Кого еще не досчитаемся?
Видя, что Анка стала дремать, Бирюк поднялся и тихо удалился.
Рано утром суда двинулись вверх по течению. Шли малым ходом, останавливались, прислушивались. Но вокруг царила непривычная, и потому тягостная, подозрительная тишина. Бирюка высаживали то на левый берег, то на правый, посылая в разведку, но в прибрежных хуторах и станицах ему говорили одно и то же:
— Проходили наши части, а куда они направляются — неизвестно. Спрашивать у военных нельзя. Все равно не скажут.
Вечером «Темрюк» и «Керчь» подходили к станице Елизаветинской. И вот тут, в ста метрах от станицы, Кавун, стоявший на баке «Темрюка», заметил в густых вербовых зарослях старого казака в коричневой смушковой кубанке. Старик энергично махал рукой, будто отгонял от себя назойливых мух.
— Лево руля! — тихо скомандовал Кавун. Судно подошло к берегу почти вплотную. — Заглушить мотор!
Старик снял шапку и одобрительно закивал головой. Двое кумураевских рыбаков спрыгнули на берег. С кормы и бака им бросили концы каната.
— Крепи!
Пришвартовалась к берегу и «Керчь». С бортов спустили трапы. На берег первым сошел Кавун. Тотчас к нему приблизился старик, заговорил приглушенным голосом:
— Гляжу: и обличьем и одеждой — свои. А куда плывете? Немцам в зубы?
— А де нимци? — спросил Кавун.
— В Краснодаре. Вчера наши оставили город.
— Правду говоришь, отец?
Старик строго посмотрел на Кавуна.
— Я русский человек… Мне семь с половиной десятков лет… Что же я… своим людям брехать стану?
— Не обижайся, отец, — мягко сказал Васильев. — Но откуда ты можешь знать, что наши оставили Краснодар? Пойми, мы не можем всякие слухи принимать за достоверность.
— Эх, кабы это были только слухи… — горестно вздохнул старик.
Подошли Анка, Григорий Васильев и Михаил Лукич Краснов, принявший после гибели Кострюкова второй взвод. Когда Кострюков, сраженный пулей Бирюка, упал, Краснов поднял взвод и повел его в атаку на гитлеровцев. Этим смелым поступком и находчивостью в бою он и завоевал право быть взводным командиром.
Старик поднял глаза, посмотрел на Кавуна, Анку, Васильева, Краснова:
— Все в гражданской одежде, — сказал он, — а при боевом оружии… На судне пулемет. Стало быть, партизаны?
— В бою огнем крещены, — ответил Васильев. — А партизанить по-настоящему начнем отсюда, раз в Краснодаре немцы.
— Там они, нечестивцы, — покачал головой старик. — Пойдемте, сами убедитесь.
Все последовали за стариком.
Среди старых, с огромными шишками, уродливых верб стоял искусно замаскированный шалаш. Старик откинул войлочную попону, прикрывавшую вход, сказал:
— Внучек, это свои. Партизаны.
Под тюфяком был толстый слой золотистой соломы. А на тюфяке, запрокинув на подушку забинтованную голову, лежал молодой сероглазый красноармеец. Его прыщеватое лицо заострилось и посерело.
— Вот… — указал старик на раненого. — А вы говорите — слухи.
Анка шепнула Краснову:
— Как он похож на вашего Проньку, Михаил Лукич.
Краснов, теребя себя за ус, подтвердил:
