— Объединиться в артель. Члены артели пользуются всеми льготами и платят только единый ловецкий сбор — шесть процентов от улова. Вам, наверное, это известно? Но неволить никого не станем и толковать об артели больше не будем, раз вы хулиганите и срываете собрание. Скажу одно. Кто за артель, кто за революцию на море, оставайтесь здесь, записывайтесь в боевую дружину и завтра же — в поход за рыбой. Кто против, уходите. Держать не станем. Не станем держать!
Жуков выждал. Через минуту двор был почти пуст. Перед ним стояли пять сухопайщиков, Дубов, Зотов, Евгенушка, четыре бедняка-коммуниста и два комсомольца.
— А какие правила для нас? — спросил один из сухопайщиков.
— Порядок простой. При вступлении в артель батраки платят вступительный взнос пять рублей, а бедняки и середняки от пяти до двадцати рублей.
— Мы не против.
Жуков оглядел присутствующих.
— Будем считать артель в семнадцать человек. Пишите протокол.
И сейчас же от ворот послышалось ядовитое:
— Своя семейка собралась. Голь да моль, да сазан косой.
— Из дешевого мяса все равно не сваришь хорошего супа.
Когда избрали правление, в которое вошли Кострюков, Жуков, Анка и один из сухопайщиков, Анка спросила:
— А кто же председательствовать будет?
— Садись, Жуков, у руля. Станови парус и румпелек в руки.
Жуков молчал, нервно кивая головой.
«Вот и хорошо, что согласился», — подумал Кострюков и вслух Душину:
— Запиши.
Жуков встал, сказал Кострюкову:
— Собери членов сельсовета.
— Для чего?
— Дело есть. Важное дело.
Кострюков предупредил Душина и Анку, и они направились в помещение совета. Когда все уселись за стол и вопросительно уставились на Жукова, он быстро проговорил:
— Сельсовет должен сейчас же поставить перед собой три вопроса, которые требуют немедленного разрешения. Первый: прекратить свалку рыбы в ямы. Сохранить для государства улов до одной рыбешки. Для этого нужно передать в пользование артели пустующие сараи и ледник сбежавшего Урина.
— Правильно! — подхватила Анка. — Давно бы пора.
Кострюков повернулся к Душину:
— Запиши в протокол, — и к Жукову: — Дальше?
— Лишить избирательных прав Белгородцева. Видали, что получилось сегодня на собрании? Надо обломать крылья этому ворону. Вот, читай, — и он передал Душину заявление сухопайщиков. — Читай вслух.
— «…а так как всему хутору известно, что он целый век обирал бедноту, эксплуатировал нас, батраков, и теперь не заплатил нам за работу, мы просим сельсовет лишить избирательных прав Белгородцева как кулака и обложить его налогом».
— Одновременно лишить избирательных прав и его сына Павла, — добавил Жуков.
Все молчали. Анка хотела что-то сказать, но замялась, глядя на Жукова.
— Ну, ну. Чего сказать хотела?
— Да вот, с Павлом как?..
— Это вопрос, — поддержал ее Душин. — Парень на хорошем счету. Исправный и…
— Кострюков! — перебил Жуков. — Поясни членам сельсовета инструкцию по этому вопросу.
— По инструкции… все, проживающие с лишенцами, лишаются избирательных прав. Надо и его…
Душин записал.
— А третий вопрос?
— Просить район об индивидуальном обложении налогом Белгородцева.
— Ну, а уж это непременный вопрос, — сказал Кострюков и к Душину: — Имущественное состояние Белгородцева тебе известно. Составь опись, приложи к протоколу и нарочным — в район.
Жуков хлопнул по плечу Кострюкова.
— Вот так и надо действовать, товарищ председатель!
На второй день о решении сельского совета стало известно всему хутору. Это было так неожиданно, что сторонники Белгородцева не знали, как им быть: горланить ли по-старому, потрясая кулаками, в защиту Белгородцева или выждать немного, присмотреться — как начнут разворачиваться события. Вскипая злобой, Тимофей внешне сохранял спокойствие. Он понимал, что кулаком и горлом ничего не добьешься. И решил: нутром оставаясь все той же хищницей-щукой, поверх себя напялить золотистую шкурку невинного карасика. И когда рыбаки обращались к нему с вопросом «Как быть?», он спокойно отвечал:
— Я, право, и не знаю, как быть. Сами посудите. Вы — народ. Вам виднее — достоин я такой «чести» или нет. Кажись, никого не обижал. Кроме добра… — тут он вздыхал, добавляя: — А последним-то судьей всем нам будет он… — и ткнул пальцем в небо.
— Не кручинься, Николаич. Мы тебя не покинем, — и на том рыбаки расходились.
…В полночь к Григорию постучали. Он открыл дверь и увидел запыхавшегося Павла. Тот стоял с взлохмаченными волосами, мокрый от пота, и держал в руке вырываемую ветром бумагу.
— Чего ты?
Павел опустился на порожек, отдышался и прерывисто заговорил:
— Дядя Гриша… Сам знаешь… Сколько работал с тобой… Да и на хуторе никому ничего дурного… Работаю хорошо… на честность с государством…
— Знаю, что парень ты славный…
— А вот… — Павел вскочил, помолчал минуту и взволнованно прошептал: — Голоса… лишили…
— Не расстраивайся, чего ты?
— Как же так? Ну, пущай отец провинность там имеет какую, а я-то при чем?
— Проживаешь с ним. Парень ты здоровый, работящий. Почему бы самому не жить? Отдельно?
— Куда же сразу кинешься?
Григорий помолчал, подумал.
— А нынче ничего не поделаешь.
Павел протянул ему бумагу.
