– Про доктора и рассказывать нечего. Я тоже пока думаю, – решила повторить за сестрой Мари.
– Господин Самолётов, как я поняла, по сыскной части. А доктор что же? Где вы с ним познакомились? – не отступала мать.
– Да он тоже там же. При полиции он служит. Эксперт. Во! – сказала Мари и подняла указательный палец вверх.
Эмма взяла чашку из семейного сервиза за тонкую фарфоровую ручку и сделала маленький глоток чая в задумчивости.
– Значит так. Слушайте мать, дети мои. Мы с вами поступим таким образом, и не спорьте даже, – сказала она, поставив чашку на стол. – Вечером я жду ваших кавалеров на ужин. Надобно знакомиться. Согласны?
Акулина постелила на стол праздничную скатерть с вышивкой и вензелями – старинную! – ещё от приданого матушки Эммы осталась. Хранила её Акулина, берегла как зеницу ока, но тут, конечно, не поспоришь – повод, заслуживающий фамильной скатерти. Старая служанка разгладила образовавшуюся складочку, оглядела стол – нет ли пятен? – осталась довольна и пошла, шаркая, на кухню за закуской.
Гости не заставили себя долго ждать. Иван Филаретович в костюме с иголочки, в рубашке со стоячим воротничком и в галстуке с толстым узлом стоял в прихожей ровно в девятнадцать ноль-ноль. Яков Тимофеевич не в столь модном платье, как у сыщика, а скорее, в экзотическом наряде расположился рядом. Если господин Самолётов вытянулся по-офицерски во фрунт, то доктор держался расслабленно, отстранённо. Барышни провели кавалеров в гостиную и представили их маменьке.
– Добрый вечер! Как доехали? Не докучали ли Вам навязчивые попутчики в дороге, матушка? – с наскока закидал Эмму вопросами Иван Филаретович. – Всё-таки путь неблизкий.
При этом он успел подарить игуменье букет скромных, но необычайно нежных пионов, поцеловать руку и широко улыбаться.
– Дорога была лёгкой и быстрой, – сдержанно ответила Эмма, вдыхая цветочный аромат. – Благодарю Вас.
Господин Самолётов обошёл гостиную и остановился как вкопанный у стены между двух окон.
– Позвольте спросить. Что за дивный портрет появился в гостиной? Раньше его здесь не было, – заметил Иван Филаретович.
Все взгляды устремились на стену. Эмма, с букетом пионов, подошла к молодому человеку и встала рядом.
– Да. Не было. Я привезла его из монастыря. Он мне от бабушки достался, а я решила девочкам подарить. Это портрет Ганса Оружейника. Нашего немецкого предка, – сказала она, разглядывая картину.
Ганс с щербинкой, выделяющейся между подкрученными усами, стоял в обнимку с ружьём-фузеей и улыбался.
– Так значит, Анна Николаевна германского происхождения будет, – сказал господин Самолётов, оборачиваясь.
– Значит, будет. Ганс носил фамилию Хельмшмидт. Потом его заводчик Демидов окрестил Ростоцким, – сказала матушка.
– Отчего же? – спросил Иван Филаретович, приподнимая брови.
– Ганс прибыл из города Росток во времена Петра Великого. Слыл первым оружейником в Московии, в немецкой слободе. Пётр Алексеевич его приметил, приглашал ко двору, а позднее приказал придворному художнику писать портрет. И вот он перед вами, господа, – сказала Эмма, оглядывая присутствующих.
– Невероятно, – сказал господин Самолётов.
– А потом Демидов переманил его на свои предприятия. Фамилия Хельмшмидт трудна оказалась для заводчика. С его лёгкой руки мы теперь Ростоцкие. Вот так, господа, – сказала матушка.
– Браво! – захлопал в ладоши господин Цинкевич.
– Благодарю, – слегка поклонилась Эмма, стоя у портрета, как будто это она слыла искусным оружейником или искусным художником, написавшим сей дивный портрет.
– Пугать только такой картинкой людей, – пробурчала Акулина.
Старая нянька принесла пирог с малиновым вареньем и поставила его на стол. Оглядела – не надо ли чего? – и ушла к себе. Барское дело – разговоры разговаривать, а у людишек свои заботы имеются.
– Прошу к столу, – пригласила Эмма.
Иван Филаретович отодвинул стул, ухаживая за Анхен. Барышня манерно уселась. В присутствии маменьки Анхен хотелось вести себя совершенно по-другому – так, как её учили в детстве.
– Я слышала, что все вы вместе служите, – начала Эмма. – Кроме Мари.
– Так и я попала на место преступление этой весной, маменька, – сказала Мари, желающая быть причастной. – Картина была жуткая, должна вам заметить. Выстрел, кровь, два бездыханных тела. Я чуть в обморок не упала.
Доктор и господин Самолётов переглянулись и не смогли сдержать улыбок.
– Чуть не упала? Свалилась как мешок зерна в телегу к мельнику ты, – сказала Анхен.
– Ах, да. Я уж и позабыла сие, – ответила Мари. – Но ты у нас всё помнишь, сестрица.
– А что это было за дело? – спросила Эмма, желая остановить неуместную перепалку дочерей.
Игуменья потянулась к чашке чая.
– Прима-балерина застрелила во время представления другую балерину, – перехватил инициативу господин Самолётов. – И сама умерла в страшных судорогах. Там же на сцене. Мари права. Картина была ужасная. Многие дамы покинули театр немедля.
Эмма не притронулась к чашке. Вместо этого перекрестилась трижды.
