– Не волнуйтесь, матушка. Убийцу мы поймали и арестовали. Там такая запутанная история. Оказалось, что убитая шантажировала балерину Лещинскую, – сказал господин Самолётов. – Вот и получила пулю от подруги госпожи Лещинской. Преступница просто натравила одну на другую – хотела выйти сухой из воды.
– Агнешку Лещинскую судить мы будем вскоре. Приговорят сию шпионку к смерти за измену, – добавила Анхен. – Или сошлют на север. Пока сие неведомо.
– За что же? За какую измену? – спросила Эмма.
– Убийство примы было лишь цветочком вялым. Сия артистка воровала письма Министерства иностранных дел, их переписывала и передавала австрийскому подполковнику, любовнику своему, – ответила Анхен.
– А где же она брала бумаги? – недоумевала игуменья. – Ничего не понимаю.
– Брала их у другого своего любовника, маменька. У самого Министра.
Господин Цинкевич слегка кашлянул.
– Кстати, я слышал, что старый развратник подал в отставку, и его проводили на пенсию. Без почестей, но и без позора. Вот так. Ха-ха!
Эмма посмотрела на господина Цинкевича, не понимая, что здесь смешного. Надобно потом ей рассказать про доктора и его странности.
– Ну, что Вы хотели, Яков Тимофеевич? Министр ведь с царской семьёй в отдалённом родстве состоит, – сказал господин Самолётов. – Пальчиком ему погрозили и отправили на покой. Только и всего.
– А Максимилиана Шварца удалось найти? – спросила Мари, присматриваясь к третьему куску пирога.
– Нет. Сбежал австриец, и ничего про него не слышно, – пожал плечами Иван Филаретович.
– Друзья из Польши мне писали. Он там, – сказал господин Цинкевич. – Видели его в театре местном.
– Наверняка, обрабатывает очередную артистку, чтобы сделать её орудием, пригодным к шпионажу. А ведь Агнешка каждый день ему пишет поэмы. Всё пишет и пишет, а в ответ ничего, – сказала Анхен.
– Ха-ха! – засмеялся было доктор, но замолчал и стал серьёзным.
– Зато госпожа Черникина, мать застреленной балерины, – пояснила маменьке Анхен, – в монастырь подалась. Господин Громыкин навещал её намедни.
Мари всё-таки решилась на третий кусок. Всё Акулина виновата. Нельзя печь такие вкусные пироги. Нельзя!
– Маменька, а Вы помните, Ариадну? Мы с ней учились вместе в Смольном институте, – сказала Мари, любуясь пирогом в своей тарелке.
– Светленькая такая? С большими глазами, – уточнила Эмма. – Помню, без сомнения.
– Она теперь замужем за Мариусом Потаповым, главным балетмейстером Императорского театра, – сказала Мари.
– Неужели?
– Да. Так вот господина Потапова задержали. Подозревали в убийстве, – продолжила Мари. – Ариадна приходила за него просить.
– Ну, ведь не просто так мы его задержали. Были на то весомые причины, – заступился за Петербургский сыскной отдел господин Самолётов. – Он состоял с обеими балеринами в постыдной связи.
Эмма опять молча перекрестилась.
– Но сейчас он одумался. Всё время проводит с женой и детьми. Ариадна на него не радуется, – поспешила добавить Мари.
Эмма, наконец, взяла чашку и отхлебнула.
– Чай у вас вкусный. Мы, в основном, травяной пьём с сёстрами, – сказала матушка игуменья.
Когда все разошлись, Анхен пришла к маменьке и прикрыла за собой дверь. Эмма уже сняла апостольник и подрясник и в одной сорочке стояла на коленях. Молилась.
– Спросить тебя всё не решаюсь я, – сказала Анхен, присаживаясь на край расстеленной кровати.
– О чём? – спросила Эмма, вставая.
– На днях мне рассказали, будто ты царя спасала от смерти скандальной. Было это или просто враки? – спросила Анхен, наклонив голову влево.
Эмма присела рядом с дочерью.
– Кто рассказал тебе сие? – строго спросила она.
– Иван Филаретович. Он допросил начальника охраны царского поезда, когда мы с папенькой ехали из Крыма. Помнишь? Тот и рассказал. Добавил, что не единожды сие случалось.
Матушка молчала, уставившись в заднюю часть печи.
– Скажу, как есть, – решилась, наконец, она. – Я знала всё заранее. Все покушения на императора Александра II мне виделись, как во сне. Понимаешь, Анхен?
– Понимаю. Сама иногда такие вижу сны и их боюсь я, – закивала дочь.
– Моя девочка, – сказала Эмма, улыбнулась и положила руку Анхен на колено. – Не раз и не два спасала царю жизнь, да, видишь, всё же не уберегла. Обиднее всего, что не увидела отступника в своём собственном доме. Я про Николя, про вашего отца сейчас говорю.
– Я столько лет от позора сего мучилась душевно. Почему же ты молчание хранила, маменька? – спросила Анхен.
– О том кричать не должно громко, – ответила мать.
Анхен встала и заходила по маленькой спаленке из конца в конец.
– Но ведь это всё меняет! Это, значит, что папенькин позор, ты искупила весь, – сказала она, останавливаясь у иконы.
Спаситель не ответил. Только смотрел на неё как на заблудшую овцу. Сбилась с пути истинного в ложных страхах и измышлениях.
– Не кори себя, доченька, за грехи отцов, – сказала Эмма, вставая рядом. – Сотвори себе новый дух и новое сердце и живи спокойно. Тем более, что Иван Филаретович пришёлся мне по сердцу. Хорошо воспитан, умен и не ленив. И этот взгляд его… почти как у Христа.
