Граф несчетное количество раз по всему миру дегустировал с матерью послеобеденный чай, но самым любимым для них обоих оставался тот, который сервировали в выходные дни после бродвейского шоу.
А этот чай с Женевьевой стал самым ужасным из всех. Как только сын сел напротив матери, она нахмурилась.
– Ты плохо выглядишь, Алексей, – сказала она. – Тебе нужно подстричься и немного подзагореть, у тебя ужасный цвет кожи.
– Я тоже рад тебя видеть, мама, – ответил он, оглядывая зал в поисках кого-либо, кто мог бы послужить буфером. Его внимание моментально вернулось к матери, когда она хлопнула ладонью так сильно, что лиможский фарфор подпрыгнул и задребезжал.
– Я вышибу из тебя сарказм, если ты не будешь осторожен, – прошипела она. – Сегодня неподходящий день, чтобы испытывать мое терпение, мне совсем не весело.
– Что ж, значит, нас двое, – парировал он. – Продолжай в том же духе.
Хотя лодыжка Женевьевы зажила, женщина купила старинную трость с золотым набалдашником, некогда принадлежавшую русскому императору, и до сих пор развлекалась ее изысканностью. Теперь она покачивала ею, постукивая по ножкам стула своего сына. Шум заставил посетителей обернуться и разинуть рты. Вронский выпрямился на стуле, втянув воздух, что никак не помогло его больным ребрам.
– Мама, прошу, ты устраиваешь сцену, – прошептал он.
– Алексей, – громко и отчетливо проговорила мать. – Это тебе должно быть стыдно за то, что ты устраиваешь сцены, а не мне.
Она продолжила, сообщив, что достаточно долго и терпеливо относилась к девчачьим выходкам Алексея, но сейчас слишком зла и хочет вмешаться. Зная, что племянница Беатрис никогда не предаст доверие кузена и не расскажет ей о том, что происходит, Женевьева поручила Кириллу выяснить, что творится с его младшим братом в последнее время.
– Я твердо верю, что мужчины должны наслаждаться жизнью, пока они молоды, – добавила она. – Но выставлять себя дураком из-за девушки… женщины высшего круга, которая тебе не принадлежит, столь же необычно, как и отвратительно. Все в Гринвиче судачат о том, как ты гоняешься за Анной К., словно щенок за пищалкой. А теперь слухи переметнулись на Манхэттен.
– Я люблю ее, – дерзко ответил Вронский, прямо встретив неодобрительный взгляд матери. – И я в этом не виноват.
– Кто же еще, если не ты? – требовательно вопросила она. – Неужели любимец Гринвича виноват? Бедный юноша восстанавливается после ужасной автомобильной аварии, а его некогда верная подруга бегает с тобой по всему городу! Во время скачек мог погибнуть ты, а не лошадь!
При упоминании Фру-Фру Алексей виновато опустил глаза. Он знал, что мать слышала о трагедии на скачках: ведь в те дни она путешествовала с матерью Беатрис, ее золовкой. Когда Женевьева не позвонила сыну, он понадеялся, что она просто очень рада тому, что он остался невредим, и ему удастся избежать наказания.
– Я покупаю Пенелопе новую лошадь, – проинформировала его мать. – Конечно же, из твоих денег.
– Произошел несчастный случай, и я множество раз извинился перед тетей, – пробормотал он, не в силах смотреть в глаза матери, когда речь шла не о его любимой Анне. – Я ужасно себя чувствую из-за Фру-Фру.
– И это правильно, – отрезала она. – Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать скачки. Ты должен сказать мне, что прекратишь преследовать Анну К. и забудешь о ней. Почему бы не поехать навестить Кирилла? Я уверена, девушки из колледжа смогут вернуть румянец на твои щеки.
Вронский медленно покачал головой, потрясенный предложением матери. Мысль о любой другой девушке, кроме Анны, казалась нелепой с того самого момента, как он увидел ее на вокзале. Граф выбрал сэндвич с огурцом и сливочным сыром и, сложив его, целиком сунул в рот.
– Забудь, мама. У меня нет никакого интереса ни к кому другому.
Женевьева вздохнула и откинулась на спинку стула, пристально глядя на юного сына. Он выглядел ужасно грустным и гораздо более жалким, чем она предполагала, и это причиняло ей боль. Она слишком хорошо знала, что такое душевная боль от неудачных романов. Она сама обманывала и была обманута столько раз, что и не сосчитать.
– Зная Анну К., я понимаю ее привлекательность, – мягко сказала она. Женевьева могла злиться на старшего сына без зазрения совести, но в младшем было нечто так похожее на нее и привлекательной внешностью, и озорным характером, что она не могла подарить Алексею ту жесткую любовь, в которой он нуждался. Ей прислали видео того, как обезумевшая Анна выбежала на поле после падения Вронского с лошади, и, хотя она не могла видеть лица девушки, в ее испуганной позе и жестах сквозила сердечная мука.
Она понимала, что Алексей вырастет сердцеедом, но не ожидала, что к нежным шестнадцати годам он станет опытным волокитой. Анна К. оказалась настоящим трофеем в его коллекции, и, хотя Женевьева уважала те усилия, которые сын прилагал, чтобы заполучить девушку, это была ее материнская ответственность: убедиться, что подобные зарубки лучше вырезать на ножках кровати, а не на собственном сердце.
