образ, но, найдя его, не перекрестился. Он оглядел шкафы и полки с книгами и
с тем же сомнением, как и насчет вальдшнепов, презрительно улыбнулся и
неодобрительно покачал головой, никак уже не допуская, чтоб эта овчинка
могла стоить выделки.
- Что ж, привезли деньги? - спросил Облонский. - Садитесь.
- Мы за деньгами не постоим. Повидаться, переговорить приехал.
- О чем же переговорить? Да вы садитесь.
- Это можно, - сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя
образом облокачиваясь на спинку кресла. - Уступить надо, князь. Грех будет.
А деньги готовы окончательно, до одной копейки. За деньгами остановки не
бывает.
Левин, ставивший между тем ружье в шкаф, уже выходил из двери, но,
услыхав слова купца, остановился.
- Задаром лес взяли, - сказал он. - Поздно он ко мне приехал, а то я бы
цену назначил.
Рябинин встал и молча с улыбкой поглядел снизу вверх на Левина.
- Оченно скупы, Константин Дмитрич, - сказал он с улыбкой, обращаясь к
Степану Аркадьичу, - окончательно ничего не укупишь. Торговал пшеницу,
хорошие деньги давал.
- Зачем мне вам свое даром давать? Я ведь не на земле нашел и не украл.
- Помилуйте, по нынешнему времю воровать положительно невозможно. Все
окончательно по нынешнему времю гласное судопроизводство, все нынче
благородно; а не то что воровать. Мы говорили по чести. Дорого кладут за
лес, расчетов не сведешь. Прошу уступить хоть малость.
- Да кончено у вас дело или нет? Если кончено, нечего торговаться, а
если не кончено, - сказал Левин, - я покупаю лес.
Улыбка вдруг исчезла с лица Рябинина. Ястребиное, хищное и жесткое
выражение установилось на нем. Он быстрыми костлявыми пальцами расстегнул
сюртук, открыв рубаху навыпуск, медные пуговицы жилета и цепочку часов, и
быстро достал толстый старый бумажник.
- Пожалуйте, лес мой, - проговорил он, быстро перекрестившись и
протягивая руку. - Возьми деньги, мой лес. Вот как Рябинин торгует, а не
гроши считать, - заговорил он, хмурясь и размахивая бумажником.
- Я бы на твоем месте не торопился, - сказал Левин.
- Помилуй, - с удивлением сказал Облонский, - ведь я слово дал.
Левин вышел из комнаты, хлопнув дверью. Рябинин, глядя на дверь, с
улыбкой покачал головой.
- Все молодость, окончательно ребячество одно. Ведь покупаю, верьте
чести, так, значит, для славы одной, что вот Рябинин, а не кто другой у
Облонского рощу купил. А еще как бог даст расчеты найти. Верьте богу.
Пожалуйте-с. Условьице написать...
Через час купец, аккуратно запахнув свой халат и застегнув крючки
сюртука, с условием в кармане сел в свою туго окованную тележку и поехал
домой.
- Ох, эти господа! - сказал он приказчику, - один предмет.
- Это как есть, - отвечал приказчик, передавая ему вожжи и застегивая
кожаный фартук. - А с покупочкой, Михаил Игнатьич?
- Ну, ну...
XVII
Степан Аркадьич с оттопыренным карманом серий, которые за три месяца
вперед отдал ему купец, вошел наверх. Дело с лесом было кончено, деньги в
кармане, тяга была прекрасная, и Степан Аркадьич находился в самом веселом
расположении духа, а потому ему особенно хотелось рассеять дурное
настроение, нашедшее на Левина. Ему хотелось окончить день за ужином так же
приятно, как он был начат.
Действительно, Левин был не в духе и, несмотря на все свое желание быть
ласковым и любезным со своим милым гостем, не мог преодолеть себя. Хмель
известия о том, что Кити не вышла замуж, понемногу начинал разбирать его.
Кити не замужем и больна, больна от любви к человеку, который пренебрег
ею. Это оскорбление как будто падало на него. Вронский пренебрег ею, а она
пренебрегла им, Левиным. Следовательно, Вронский имел право презирать Левина
и потому был его враг. Но этого всего не думал Левин. Он смутно чувствовал,
что в этом что-то есть оскорбительное для него, и сердился теперь не на то,
что расстроило его, а придирался ко всему, что представлялось ему. Глупая
продажа леса, обман, на который попался Облонский и который совершился у
него в доме, раздражал его.
- Ну, кончил? - сказал он, встречая наверху Степана Аркадьича. - Хочешь
ужинать?
- Да, не откажусь. Какой аппетит у меня в деревне, чудо! Что ж ты
Рябинину не предложил поесть?
- А, черт с ним!
- Однако как ты обходишься с ним! - сказал Облонский. - Ты и руки ему
не подал. Отчего же не подать ему руки?
- Оттого, что я лакею не подам руки, а лакей во сто раз лучше.
- Какой ты, однако, ретроград! А слияние сословий? - сказал Облонский.
- Кому приятно сливаться - на здоровье, а мне противно.
- Ты, я вижу, решительно ретроград.
- Право, я никогда не думал, кто я. Я - Константин Левин, больше
ничего.
- И Константин Левин, который очень не в духе, - улыбаясь, сказал
Степан Аркадьич.
- Да, я не в духе, и знаешь отчего? От, извини меня, твоей глупой
продажи...
Степан Аркадьич добродушно сморщился, как человек, которого безвинно
обижают и расстраивают.
- Ну, полно! - сказал он. - Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь
продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: "Это гораздо дороже
