стоит"? А покуда продают, никто не дает... Нет, я вижу, у тебя есть
зубпротив этого несчастного Рябинина.
- Может быть, и есть. А ты знаешь, за что? Ты скажешь опять, что я
ретроград, или еще какое страшное слово, но все-таки мне досадно и обидно
видеть это со всех сторон совершающееся обеднение дворянства, к которому я
принадлежу, и, несмотря на слияние сословий, очень рад, что принадлежу. И
обеднение не вследствие роскоши - это бы ничего; прожить по-барски - это
дворянское дело, это только дворяне умеют. Теперь мужики около нас скупают
земли, - мне не обидно. Барин ничего не делает, мужик работает и вытесняет
праздного человека. Так должно быть. И я очень рад мужику. Но мне обидно
смотреть на это обеднение по какой-то, не знаю как назвать, невинности. Тут
арендатор-поляк купил за полцены у барыни, которая живет в Ницце, чудесное
имение. Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит
десять рублей. Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать
тысяч.
- Так что же? считать каждое дерево?
- Непременно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей
Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!
- Ну, уж извини меня, но есть что-то мизерное в этом считанье. У нас
свои занятия, у них свои, и им надо барыши. Ну, впрочем, дело сделано, и
конец. А вот и глазунья, самая моя любимая яичница. И Агафья Михайловна даст
нам этого травничку чудесного...
Степан Аркадьич сел к столу и начал шутить с Агафьей Михайловной,
уверяя ее, что такого обеда и ужина он давно не ел.
- Вот вы хоть похв'алите, - сказала Агафья Михайловна, - а Константин
Дмитрич, что ему ни подай, хоть хлеба корку, - поел и пошел.
Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему
нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не
находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже
сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную
рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках
и не будучи в силах спросить, что хотел.
- Как это удивительно делают мыло, - сказал он, оглядывая и развертывая
душистый кусок мыла, который для гостя приготовила Агафья Михайловна, но
который Облонский не употреблял. - Ты посмотри, ведь это произведение
искусства.
- Да, до всего дошло теперь всякое усовершенствование, - сказал Степан
Аркадьич, влажно и блаженно зевая. - Театры, например, и эти
увеселительные... а-а-а!- зевал он. - Электрический свет везде... а-а!
- Да, электрический свет, - сказал Левин. - Да. Ну, а где Вронский
теперь? - спросил он, вдруг положив мыло.
- Вронский? - сказал Степан Аркадьич, остановив зевоту, - он в
Петербурге. Уехал вскоре после тебя и затем ни разу не был в Москве. И
знаешь, Костя, я тебе правду скажу, - продолжал он, облокотившись на стол и
положив на руку свое красивое румяное лицо, из которого светились, как
звезды, масленые, добрые и сонные глаза. - Ты сам был виноват. Ты испугался
соперника. А я, как и тогда тебе говорил, - я не знаю, на чьей стороне было
более шансов. Отчего ты не шел напролом? Я тебе говорил тогда, что... - Он
зевнул одними челюстями, не раскрывая рта.
"Знает он или не знает, что я делал предложение? - подумал Левин, глядя
на него. - Да, что-то есть хитрое, дипломатическое в нем", - и, чувствуя,
что краснеет, он молча смотрел прямо в глаза Степана Аркадьича.
- Если было с ее стороны что-нибудь тогда, то это было увлеченье
внешностью, - продолжал Облонский. - Этот, знаешь, совершенный аристократизм
и будущее положение в свете подействовали не на нее, а на мать.
Левин нахмурился. Оскорбление отказа, через которое он прошел, как
будто свежею, только что полученною раной зажгло его в сердце. Он был дома,
а дома стены помогают.
- Постой, постой, - заговорил он, перебивая Облонского, - ты говоришь:
аристократизм. А позволь тебя спросить, в чем состоит этот аристократизм
Вронского или кого бы то ни было, - такой аристократизм, чтобы можно было
пренебречь мною? Ты считаешь Вронского аристократом, но я нет. Человек, отец
которого вылез из ничего пронырством, мать которого бог знает с кем не была
в связи... Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей, подобных
мне, которые в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения
семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и ум - это
другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни в ком
не нуждались, как жили мой отец, мой дед. И я знаю много таких. Тебе низко
кажется, что я считаю деревья в лесу, а ты даришь тридцать тысяч Рябинину;
но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу
родовым и трудовым... Мы аристократы, а не те, которые могут существовать
только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.
- Да на кого ты? Я с тобой согласен, - говорил Степан Аркадьич искренно
