- Ни за что не проиграю.
- Один Махотин опасен.
И разговор перешел на ожидания нынешней скачки, о которой только и мог
думать теперь Вронский.
- Пойдем, я кончил, - сказал Вронский и, встав, пошел к двери. Яшвин
встал тоже, растянув свои огромные ноги и длинную спину.
- Мне обедать еще рано, а выпить надо.Я приду сейчас. Ей, вина! -
крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать
стекла голосом. - Нет, не надо, - тотчас же опять крикнул он. - Ты домой,
так я с тобой пойду.
И они пошли с Вронским.
XX
Вронский стоял в просторной и чистой, разгороженно надвое чухонской
избе. Петрицкий жил с ним вместе в лагерях. Петрицкий спал, когда Вронский с
Яшвиным вошли в избу.
- Вставай, будет спать, - сказал Яшвин, заходя за перегородку и толкая
за плечо уткнувшегося носом в подушку взлохмаченного Петрицкого. Петрицкий
вдруг вскочил на коленки и оглянулся.
- Твой брат был здесь, - сказал он Вронскому. - Разбудил меня, черт его
возьми, сказал, что придет опять. - И он опять, натягивая одеяло, бросился
на подушку. - Да оставь же, Яшвин, - говорил он, сердясь на Яшвина,
тащившего с него одеяло. - Оставь! - Он повернулся и открыл глаза. - Ты
лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что...
- Водки лучше всего, - пробасил Яшвин. - Терещенко! водки барину и
огурец, - крикнул он, видимо любя слушать свой голос.
- Водки, ты думаешь? А? - спросил Петрицкий, морщась и протирая глаза.
- А ты выпьешь? Вместе, так выпьем! Вронский, выпьешь? - сказал Петрицкий,
вставая и закутываясь под руками в тигровое одеяло.
Он вышел в дверь перегородки, поднял руки и запел по-французски: "Был
король в Ту-у-ле". - Вронский, выпьешь?
- Убирайся, - сказал Вронский, надевавший подаваемый лакеем сюртук.
- Это куда? - спросил его Яшвин. - Вот и тройка, - прибавил он, увидев
подъезжавшую коляску.
- В конюшню, да еще мне нужно к Брянскому об лошадях, - сказал
Вронский.
Вронский действительно обещал быть у Брянского, в десяти верстах от
Петергофа, и привезти ему за лошадей деньги; и он хотел успеть побывать и
там. Но товарищи тотчас же поняли, что он не туда только едет.
Петрицкий, продолжая петь, подмигнул глазом и надул губы, как бы
говоря: знаем, какой это Брянский.
- Смотри не опоздай! - сказал только Яшвин и, чтобы переменить
разговор: - Что мой саврасый, служит хорошо? - спросил он, глядя в окно, про
коренного, которого он продал.
- Стой! - закричал Петрицкий уже уходившему Вронскому. - Брат твой
оставил письмо тебе и записку, Постой, где они?
Вронский остановился.
- Ну, где же они?
- Где они? Вот в чем вопрос! - проговорил торжественно Петрицкий,
проводя кверху от носа указательным пальцем.
- Да говори же, это глупо! - улыбаясь, сказал Вронский.
- Камина я не топил. Здесь где-нибудь.
- Ну, полно врать! Где же письмо?
- Нет, право забыл. Или я во сне видел? Постой, постой! Да что ж
сердиться! Если бы ты, как я вчера, выпил четыре бутылки на брата, ты бы
забыл, где ты лежишь. Постой, сейчас вспомню!
Петрицкий пошел за перегородку и лег на свою кровать.
- Стой! Так я лежал, так он стоял. Да-да-да-да... Вот оно! - И
Петрицкий вынул письмо из-под матраца, куда он запрятал его.
Вронский взял письмо и записку брата. Это было то самое, что он ожидал,
- письмо от матери с упреками за то, что он не приезжал, и записка от брата,
в которой говорилось, что нужно переговорить. Вронский знал, что это все о
том же. "Что им за дело!" - подумал Вронский и, смяв письма, сунул их между
пуговиц сюртука, чтобы внимательно прочесть дорогой. В сенях избы ему
встретились два офицера: один их, а другой другого полка.
Квартира Вронского всегда была притоном всех офицеров.
- Куда?
- Нужно, в Петергоф.
- А лошадь пришла из Царского?
- Пришла, да я не видал еще.
- Говорят, Махотина Гладиатор захромал.
- Вздор! Только как вы по этой грязи поскачете? - сказал другой.
- Вот мои спасители! - закричал, увидав вошедших, Петрицкий, пред
которым стоял денщик с водкой и соленым огурцом на подносе. - Вот Яшвин
велит пить, чтоб освежиться.
- Ну, уж вы нам задали вчера, - сказал один из пришедших, - всю ночь не
давали спать.
- Нет, каково мы окончили! - рассказывал Петрицкий, - Волков залез на
крышу и говорит, что ему грустно. Я говорю: давай музыку, погребальный марш!
Он так и заснул на крыше под погребальный марш.
- Выпей, выпей водки непременно, а потом сельтерской воды и много
лимона, - говорил Яшвин, стоя над Петрицким, как мать, заставляющая ребенка
принимать лекарство, - а потом уж шампанского немножечко, - так, бутылочку.
- Вот это умно. Постой, Вронский, выпьем.
- Нет, прощайте, господа, нынче я не пью.
- Что ж, потяжелеешь? Ну, так мы одни. Давай сельтерской воды и лимона.
- Вронский! - закричал кто-то, когда он уж выходил в сени.
- Что?
- Ты бы волоса обстриг, а то они у тебя тяжелы, особенно на лысине.
Вронский действительно преждевременно начинал плешиветь. Он весело
засмеялся, показывая свои сплошные зубы, и, надвинув фуражку на лысину,
вышел и сел в коляску.
