Под конец Йон решился все же заговорить о деле. К своему собственному удивлению, он рассказал Ингегерде о матери, которая никак не желает умирать и делить наследство, о том, как долго и тщетно ждет он лошадь — свою долю наследства.
— Без лошади мы не управимся, — сказал Бруман. — Здешние крестьяне деньгами не расплачиваются, и раз в месяц мне приходится ездить продавать муку. Альварссон платит плохо, он хорошо знает, как с выгодой меня пощипать.
— Ты можешь одолжить у нас лошадь с телегой и возить муку во Фредриксхалл, — сказала Ингегерда. — Отцу об этом знать не обязательно, он едва ли встанет на ноги в ближайшие недели. Потом я что-нибудь еще придумаю.
Йон Бруман был немало удивлен такой доброжелательности, выводя со двора молодую, сильную лошадь, играючи везущую большую телегу. Однако он все понял, прощаясь с дочерью Эрикссона.
— Мы с тобой похожи, ты и я, — сказала Ингегерда. — Трудно желать старикам долгой жизни.
Ханна была поражена, увидев, что ее муж вернулся домой с лошадью. Но в глазах ее вспыхнула радость, когда он сказал, что намерен отныне возить муку в Фредриксхалл.
— Там вы получите за нее больше.
— Кроме того, там еще живет твой брат.
— Ну, он немного странный. Такой молчун.
Бруман подумал, что в Бротене все дети молчуны, и больше всех сама Ханна, но вслух сказал другое:
— Я думаю, что уже надоел тебе своей болтовней и вечными историями.
— Но с этим уже ничего не поделаешь, — сказала Ханна, и Йон рассмеялся, с запозданием заметив, как она огорчилась.
— Ханна, объясни мне, зачем плохо говорить о том, что нравится другому?
— Я считаю, что это совершенно не нужно.
— Разговаривать с тобой и с ребенком, рассказывать вам истории?
— Да, — ответила Ханна. Было видно, что она по-настоящему раздражена. — Соловья баснями не кормят.
— Мне казалось, что хлеба тебе хватает, — сказал он, встал и вышел прочь, хлопнув дверью так, что весь дом содрогнулся.
В этот момент Ханна по-настоящему испугалась.
Но Рагнар, игравший на полу со своим строительным конструктором, лишь задумчиво посмотрел на мать и сказал: «У вас не все дома, мама».
Она попыталась разозлиться на сына, но, как всегда, из этого ничего не вышло, она лишь прошипела, что детям лучше молчать о вещах, в которых они ничего не смыслят.
— Это вы ничего не смыслите, — отрезал Рагнар, и она вдруг поняла, что он прав. Тем временем Рагнар выскользнул из дома во двор, где Йон устраивал конюшню для нового работника. В колыбельке заплакал маленький Йон, и Ханна, тут же успокоившись, принялась его кормить. Она услышала, как идущие домой сын и муж громко смеются. «Должно быть, надо мной», — подумалось Ханне. Ей стало больно, но делать было нечего — она понимала, что сыновья всю жизнь будут причинять ей неприятности.
Через полтора года после Йона-младшего родился следующий мальчик, который наконец пошел в эрикссоновскую родню. У него были большие карие глаза, прямой нос и темно-каштановые волосы. Майя-Лиза важничала так, как будто это она родила мальчишку, и решила, что его надо, как деда, назвать Эриком.
Роды и на этот раз были трудными, и Бруман, видя мучения Ханны, вслух дал клятву, что это последний ребенок. Но кто может исполнять такие обещания? Когда Эрику было два года, Ханна родила третьего мальчика, которого в честь отца Ханны нарекли Августом.
Этот последний мальчик был нежнее остальных. Ханна увидела это сразу, еще до того, как повитуха успела его помыть. Когда же Ханна первый раз приложила его к груди, то поняла, что ребенок не получает никакой радости от жизни.
В отца уродился, подумалось Ханне.
Она жила в постоянной тревоге за мужа, кашель которого год от года становился все хуже, а порой бывал таким сильным, что не давал Йону дышать. Бывало, что он вскакивал по ночам и выбегал из дома, чтобы отдышаться на свежем воздухе. Когда Йону становилось особенно плохо, приходила старая повитуха Анна, обкладывала грудь несчастного мельника теплыми компрессами и подолгу с ним разговаривала, чтобы успокоить больного.
— Ему надо показаться врачу, — сказала она однажды, и ближе к весне, когда на мельнице было меньше всего работы, Бруман вместе с Ингегердой отправился в неблизкий путь до Венерсборга, где сердитый врач сказал, что у него астма и он должен распрощаться с мельницей.
— Правда, он не сказал, на что же в этом случае я буду кормить семью, — сказал Йон жене, вернувшись домой. Лекарства, выданные врачом, скоро закончились, да, собственно, это было и не важно, потому что они все равно не помогали.
С лошадью все получилось, как решил Эрик Эрикссон — Август получил две трети всей скотины, а Йон — одну треть. Бруман сильно огорчился, но Ханна считала, что это был неплохой уговор. Пасти крупную скотину на горных тропинках было невозможно, а лошадь была им нужна не больше одной недели в месяц, когда надо было везти муку в Норвегию на продажу.
