Во время уборки урожая Август Ольссон вдруг почувствовал боль в груди и прилег под дерево отдохнуть. Через несколько часов сыновья решили разбудить его и, подойдя, обнаружили, что он умер. Они молча стояли вокруг него. Его смерть не удивила и не испугала их. Старый Август просто не пережил смерти Майи-Лизы.
Завещания старик не оставил, поэтому усадьба досталась сыновьям. Роберт, отказавшийся от намерения уехать в Америку, и Рудольф, такой же трудолюбивый, как Ханна, обосновались в Люккане. Адольф еще на несколько лет остался работать на мельнице у Норвежских водопадов. Когда сыновья мельника повзрослели и начали работать сами, Адольф взял свою долю наследства деньгами и уехал в Америку.
Ни один из братьев Ханны не женился.
На похороны отца приехала наконец Астрид с мужем и детьми. Йон часто внимательно поглядывал на свояченицу, которой очень шло фабричное цветастое платье. Она была красива, дружелюбна со всеми, охотно и много говорила, любила петь колыбельные песни детям и пела в церковном хоре.
Нравом и характером сестры были совершенно не похожи друг на друга. Конечно, между ними было некоторое сходство — в осанке, фигуре, в чертах лица.
Но в сравнении с красавицей Астрид Ханна выглядела по-крестьянски тяжеловесной. Если Астрид взбегала на холмы бегом, то Ханна поднималась по склону степенно и размеренно. На лице Астрид отражались все ее чувства, и выражение его менялось как апрельская погода. Лицо Ханны было больше похоже на застывшую маску. Астрид без умолку болтала и пела, Ханна молчала; смеясь, Астрид, не стесняясь, запрокидывала голову, Ханна же в лучшем случае могла несколько раз фыркнуть, но потом смущенно закрывала ладонью рот, стыдясь своего смеха. Йон очень нежно относился к жене, но все же раздражался и думал, что ей не мешало бы снять платок и показать людям свои красивые волосы, а заодно надеть что-нибудь другое вместо черной или коричневой домотканой одежды.
Астрид говорила это вслух:
— Ну почему ты одеваешься как старуха? Пойдем, примеришь мою зеленую юбку и цветастую блузку.
— Я никогда не осмелюсь это надеть, хоть дай мне десять крон в придачу, — хихикнув, ответила Ханна, и Астрид поняла, что сестра не притворяется, она и в самом деле никогда не осмелится это сделать.
Но в одном ошибиться было нельзя: сестры любили друг друга. Ханна не испытывала ни капли зависти или отчуждения, хотя могла иногда пройтись насчет высокомерия и тщеславия сестры. К этим словам Астрид относилась легко, но сестру любила нежно и сочувственно.
— Ты слишком зажата, — говорила Астрид.
— Такая уж я уродилась.
Этим такие разговоры всегда и ограничивались.
Йона сильно тянуло к свояченице, к ее легкому, светлому характеру, но он стеснялся этого чувства и никогда не давал ему воли. Однажды он, правда, сказал:
— Знаешь, ты не от мира сего.
Астрид рассмеялась, но Йон заметил, что Ханна сильно испугалась.
В разговор вмешался свояк, говоривший на сочном норвежском наречии.
— Мой женка ангел, — сказал он, — когда она не тролль. Так что, понимаешь, мне не так уж легко приходится.
Все рассмеялись, все, кроме Ханны, которая покраснела и закусила нижнюю губу. Она вспомнила безумную выходку Астрид, подумалось Йону.
За последние годы Йон Бруман сильно привязался к мужу Астрид, честному рыботорговцу, надежному норвежскому парню, великодушному и умному. Они стали друзьями, часто встречаясь на озере ранним утром. Именно здесь, на озере, сидя в лодке, Бруман узнал, что между Норвегией и Швецией назревает кризис, а может быть, и кое-что похуже.
Голос Арне Хенриксена загремел над озером с такой силой, что распугал всю рыбу.
— Настает конец шведскому владычеству! — кричал он. — Это уже носится в воздухе. Это уже можно пощупать. У нас есть и люди, и оружие.
Йон вспомнил свои поездки во Фредриксхалл, где бедные крестьяне из шведского Даля смиренно стояли в очереди на рынке, чтобы продать скот, сено и сливочное масло.
— Я говорю о господах в Стокгольме, — сказал Арне, — а не о вас.
— Но именно нас вы будете убивать, если придете к нам с оружием.
— Мы претерпели множество несправедливостей, и виноват в них ваш король, этот негодяй.
Йон Бруман несказанно удивился своим чувствам. Никогда прежде не думал, что он до мозга костей швед. В какой-то момент он испытал непреодолимое желание сбросить этого норвежского болтуна в воду. Но Арне не заметил его враждебности и пустился в длинные рассуждения о духе и букве Эйдсволльской конституции, которая давала невиданные в истории права простым людям. Потом Арне принялся говорить о консульском кризисе.
Бруман слышал разговоры обо всех этих предметах, но, как и большинство шведов, не придавал им — в отличие от норвежцев — никакого значения. Только теперь он узнал, что делала в стортинге партия «Венстре», желавшая иметь в Норвегии собственного министра иностранных дел. Узнал он и о том, что норвежцы уже давно пытаются избавиться от значка унии на государственных флагах, поднятых на мачтах норвежских кораблей, бороздящих международные воды.
