Сначала показалось, что это наваждение, потом поняла, что правда. Анна закрыла глаза, чтобы не хлынули потоком предательские слезы. На перроне шумели, кто-то окликал носильщика, сами носильщики громко предлагали свои услуги, люди обменивались приветственными возгласами, мимо по коридору протискивались спешившие на выход пассажиры, а она стояла с закрытыми глазами и закушенной губой.
Всего ожидала, только не этого!
Не раз представляла их с Виктором встречу – она гордо кивнет и не более.
Совсем рядом раздался тот самый бархатный голос, от которого Павлова теряла самообладание и становилась послушной:
– Ты не хочешь меня видеть, Аннушка?
И запах роз, окутавший облаком. А еще запах его духов.
Анна подняла на Виктора полные слез глаза. Говорить ничего не пришлось… От людей на перроне их скрыл большой букет роз, а попутчики делали вид, что не замечают страстного поцелуя Павловой и Дандре…
– Куда мы едем? Я не предупредила маму о возвращении, она только знает, что скоро.
Он заглянул в лицо:
– Домой, Аннушка. На Итальянскую. Твои вещи там, не все, конечно, но многие важные. Любовь Федоровна позволила мне забрать.
У Ани перехватило дыхание, запершило в горле и защипало глаза. Чтобы не разреветься в голос, она уткнулась Виктору в плечо. Тот тихонько рассмеялся:
– Не реви, не то решат, что я тебя обидел.
– Не буду! – громко всхлипнула Павлова.
Дандре никогда не называл квартиру на Итальянской ИХ домом, это было его обиталище, которое Анна изредка посещала на правах гостьи.
Значит, мама не просто знала о ее приезде, но и сговорилась с Виктором. Это хороший знак.
Легкая пролетка Дандре обогнала трамвай. Уж на что конка шумно ездила, а это сооружение просто громыхало железом. К этому звуку добавились тарахтение и бензиновая вонь, двигалось еще одно механическое средство – автомобиль. Конечно, для Павловой это не новость, не в последние полгода на улицах Петербурга появились и трамваи, автомобили, но раньше не обращала внимания. Но все равно подумала, что за последние десять лет жизнь заметно изменилась.
Мелькнула еще одна грустная мысль: только в балете все по-прежнему – те же па, те же герои либретто, те же интриги. Может, Фокин прав и все нужно в корне менять? Но и изменения, затеянные Дягилевым, ее тоже не устраивали. Нельзя просто взять и отказаться от прежнего, в классических балетах Петипа было много хорошего, красивого, даже душевного. Нет, нужно что-то другое, свое.
Мысли неожиданно ушли далеко в сторону от Петербурга, от Садовой, на которую они повернули, даже от сидящего рядом Дандре. Тот тревожно заглянул в лицо:
– О чем ты задумалась, Аннушка?
Ответила неожиданно, совсем не то, о чем действительно размышляла:
– Виктор, ты не собираешься покупать авто?
– Авто? Нет, пока нет. Тебе понравилось авто в Париже?
– Нужно съездить к маме, – неожиданно произнесла Анна.
В роскошной квартире на Итальянской все по-прежнему – вещи на своих местах, вазы, коллекция трубок (хозяин сам не курил, но собирал), изящные безделушки, книги… Ее вещи аккуратно повешены в шкафу, разложены на полках, расставлены на большом туалетном столике, больше похожем на театральный гримировальный…
Пока Анна внимательно оглядывала комнату, Виктор столь же внимательно наблюдал за ней. Чего он ожидал, что она с восторгом бросится на шею, смутится, станет благодарить? Не дождавшись реакции, поспешил развести руками:
– Только вот для репетиций места не получилось выделить. Здесь нет такого простора, как на Английском.
– Я буду репетировать, как все – в театре или в училище.
Дандре совсем не нравилось то отчужденное спокойствие, с которым Анна держалась. Лучше бы фыркнула, накричала, закатила истерику, он хотя бы знал, что чувствует строптивая возлюбленная. А та была просто растеряна, и вовсе не видом подготовленной для нее комнаты, даже не его заботой, а собственным ощущением.
У Анны произошла переоценка собственной значимости, нет, она ничуть не зазналась, звездная болезнь еще впереди, хотя и та была не такой, как у других. Но отныне Павлова знала, что она балерина с мировым именем, она пусть «одна из…», но из избранных. Окидывая взглядом давным-давно знакомую квартиру Дандре, Анна вдруг осознала, что то, что происходит на сцене и в зале, когда она танцует, в тысячи раз важней всего вот этого – Итальянской, нарядов, статуса, даже возможности называться баронессой Дандре. Пока у нее есть балет, она будет царить над всем остальным.
А если балета не будет?
– Тогда я умру! – прошептала Павлова.
Виктор ужаснулся:
– Что?!
Она словно очнулась, губы тронула слабая улыбка:
– Это я о себе. Если не смогу танцевать, то просто умру.
– Тебе так необходим репетиционный зал?
– Нет, – она сняла перчатки, грациозным движением бросила их на подлокотник кресла, прошлась по комнате. – Я вообще о танце. Я поняла, что он для меня главное.
Сказала и уставилась на него своим загадочным взглядом.
Виктор подумал о том, что за десять лет гадкий утенок уверенно превратился в прекрасного лебедя. Так всегда бывает, главное, чтобы этот лебедь и впредь принадлежал ему. Ради этой женщины он готов хоть на каторгу.
