— Здесь терпели крушения? — вглядываюсь я, пытаясь обнаружить останки сломанной мачты или корпуса, какое-нибудь свидетельство бедствия, из-за которого остров получил свое название.
Тимофей Осипович смеется.
— Дело не в кораблекрушениях.
— А в чем?
— Думаете, в водяном? — дразнит он. Сгибает пальцы, изображая когтистую лапу, и оскаливается. С рычанием бросается на меня и хохочет, когда я отшатываюсь. — Не бойтесь, госпожа Булыгина, я смеюсь, — потом небрежно добавляет: — Дело всего лишь в колюжах.
Рядом стоит старый алеут Яков: шапка сдвинута на затылок, в руке — швабра, у ног — ведро с морской водой. Он самый старый член команды, весь седой, многие зубы уже выпали. По словам мужа, он работает на Российско-Американскую компанию с шести лет, поэтому хорошо говорит по-русски, пусть и с акцентом.
— Не стоит упоминать о таких вещах здесь в этот час, — произносит он и отворачивается, хлопнув шваброй по полу.
Я пристально вглядываюсь в остров. Кто-то наблюдает за нами оттуда? Кто-то с не самыми благородными намерениями? Я не набожна, я верю в торжество разума и научный подход, но не могу удержаться от того, чтобы коснуться серебряного креста на шее — так, на всякий случай.
Матушка надела мне этот крест много лет назад. Мне было всего восемь. У меня был ужасный жар, я исходила хриплым кашлем, и она сидела со мной несколько ночей. Ее рука у меня на лбу, на щеке была прохладной и легкой, как перышко. Потом все мое тело покрылось сыпью, красные волдыри вздулись до самых кончиков пальцев. Они так сильно чесались, что мне хотелось содрать с себя кожу.
— Это корь, — сказал отец. — Каждый ребенок ею болеет. Пусть все идет своим чередом.
Он коротко остриг мне ногти, чтобы я не чесалась.
Через день я перестала видеть.
Доктор утверждал, что отец прав: это корь, а потеря зрения — хоть и тревожное, но, по всей вероятности, временное явление. Он с таким уже сталкивался. Доктор прописал мне горькое лекарство. Велел, чтобы в комнате потушили все огни и задернули шторы, ведь от малейшего света я могла ослепнуть навсегда.
Мы с матушкой были вдвоем, когда начались видения. Я резко подскочила на кровати и закричала.
— Что такое? — воскликнула она.
Я видела оплетающих ветви змей, медведей с огненными глазами и выпущенными когтями, гриб, который обратился волком и стал преследовать меня. Они явились из тех сказок, что рассказывают детям все родители, желая научить их осторожности. Еще мне мерещился котенок: я завернула его в полу пальто, но он умер и превратился в скелет. Охотник, заманивший меня в лес и пытавшийся оставить со старухой, которая хотела отрубить мне пальцы. Эти странные создания были персонажами еще более жутких историй, которые рассказывали друг другу мать с подругами. Все они наконец ожили, и я не могла избавиться от них, закрыв или открыв глаза, ибо они существовали внутри меня.
— Если бы ты не забила ей голову этими сверхъестественными глупостями, ничего бы не случилось, — сказал отец. — Это всего лишь жар.
Он снова позвал доктора. Мне сменили лекарство. На этот раз доктор прописал какую-то микстуру, которая так смердела, что я чуть не задохнулась, прежде чем сделать хотя бы глоток. Я не могла заснуть, видения не оставляли меня, открыты ли или закрыты были мои глаза. Кожа горела. Дни сменяли друг друга, а облегчения не наступало.
Отец пригласил доктора в третий раз. Тот принес ведро с чем-то воняющим тухлой рыбой. Доктор предписал матери наносить содержимое ведра на мою сыпь дважды в день и держать полчаса. По истечении этого времени нужно было стереть мазь и окунуть меня в ледяную воду.
Отец велел слугам принести наверх ванну и закатить ее в мою спальню. Они ведрами таскали холодную воду, пока ванна не наполнилась. Мне слышно было непрестанный плеск, приглушенные голоса слуг.
Когда все было готово, матушка сказала отцу:
— Дальше я сама разберусь.
Ее прохладная ладонь твердо легла мне на лоб.
Я почувствовала неуверенность отца. Он опасался, что мать не станет следовать предписаниям доктора, однако его присутствие в комнате во время моего купания было бы немыслимо.
— Ты точно поняла все, что говорил доктор? — спросил он.
— Да, — матушка поднялась с кровати, и я услышала, как она идет к двери.
— Ты не сможешь поднять ее, чтобы положить в ванну. Она слишком тяжелая.
— Я справлюсь.
Она мягко закрыла за ним дверь, щелкнула задвижка.
На мою сыпь не нанесли никакой мази с запахом тухлой рыбы. Не опустили меня в ледяную ванну. Вместо этого в темноте комнаты матушка стала шепотом рассказывать мне о серебряном кресте на цепочке. Ее губы шевелились возле моего уха. Она описала его перекладины, украшающие их лозы с листьями, цветок с драгоценным камнем в его сердцевине.
— А теперь, — сказала она, — я расскажу тебе, что я с ним делаю. Слушай.
Она сказала, что опускает крест в чашу с водой. Я услышала плеск, стук, с которым он ударился о стенку, и падающие капли, когда она его вытащила. Затем она сказала, что зажигает три свечи. Я почувствовала запах горящего сала. Она помолилась над свечами.
