Скупыми точными движениями Мария режет морковины пополам. Свежих овощей из Ново-Архангельска, выращенных летом в огороде архиерея, надолго не хватит. То, что у нас вообще хоть что-то осталось, свидетельствует о бережливости Марии, о том, как хорошо она ведет хозяйство.
Весь день по кораблю разносится рыбный запах. Я испытываю облегчение, когда можно идти к столу. Рыбы так много, что наши тарелки до краев наполнены крупными кусками.
После первых радостных восклицаний, похвал Марии и благодарения Господу за столом воцаряется тишина, прерываемая лишь чавканьем и довольным хмыканьем. Мужчины шумно хлебают суп большими ложками. Крупные кости легко обнаружить, и они нетерпеливо достают их изо рта, одновременно поднося к губам следующую ложку жирного бульона.
Даже я уплетаю уху так, словно нахожусь дома и ее приготовила моя матушка.
К вечеру небо проясняется. Сытая и довольная после плотной трапезы, я заворачиваюсь в свою самую теплую шаль, завязываю концы — не могу найти булавку — и выхожу с телескопом на палубу. Дует ветер, и от прохладного воздуха щиплет лицо. Я поднимаю взгляд. В небе еще осталось несколько облачков. Далеко до совершенства, но, как говаривал отец, хорошие астрономы умеют работать при любой погоде.
Полярная звезда едва различима. Из всей Малой Медведицы можно разглядеть только хвост. Зато отчетливо виднеются Рыбы. Они напоминают мне о сегодняшнем ужине. Я веду взглядом по линии между ними и нахожу
— Аня! — зовет с противоположной стороны палубы муж.
— Я здесь.
Он приближается, и я опускаю телескоп.
— Тебе не холодно? — он складывает руки на груди, пряча их в непомерных манжетах, потом ежится и морщится. — Пойдем внутрь.
Я киваю и продеваю руку под его локоть.
— Через пять минут.
Прижавшись друг к другу, мы смотрим на море. Нас окружает темнота. Луна, звезды и их колеблющееся отражение на волнах — единственные ориентиры. Без них мы бы не представляли, в какую сторону движемся.
Легко понять, почему люди верят, что где-то там притаился водяной, старый дух моря. Плавает у самой поверхности воды, алкая человечьей крови, гневаясь на моряков, не сделавших подобающего подношения. Одним взмахом своего чешуйчатого хвоста он может потопить корабль. По крайней мере, если верить сказкам.
— Они вернутся, — внезапно говорит муж. — Завтра.
— Главный правитель Баранов будет доволен, — отвечаю я, но не сразу, потому что сначала мне кажется, будто он имеет в виду водяных или, быть может, звезды.
— Тимофей Осипович говорит, что они принесут столько шкур, сколько мы пожелаем.
Я сжимаю его руку.
— Надеюсь, он прав.
Николай Исаакович отстраняется.
— Почему ты так говоришь? — резко спрашивает он.
В темноте трудно рассмотреть выражение его лица.
— Я не имела в виду ничего такого, — отвечаю я осторожно. — Просто хотела сказать, что жду их возвращения со шкурами.
Он расслабляется и через мгновение целует меня в макушку.
— Ладно, Аня. Пошли. Хватит на сегодня.
Когда мы просыпаемся, берег не подает признаков жизни. Утро переходит в полдень, а колюжи все не появляются. На обед мы доедаем уху, и моим ногам становится теплее. Николай Исаакович, отказавшись от еды, остается на палубе. Он ходит туда-сюда, глядя в сторону суши. Сквозь подзорную трубу медленно обводит взглядом берег. Жучка следит за ним скорбными глазами, уши прижаты к голове, словно она уже знает, что он не увидит того, что высматривает.
Бывают периоды, когда плавание проходит без сучка без задоринки: ветер дует в нужную сторону, течение не мешает ходу корабля, небо чистое, а если очень повезет, солнце согревает судно и поднимает настроение всем на борту. Через полтора месяца после отплытия для нашего брига наступает именно такой период. После того как мы несколько недель терпели пасмурное небо, частые дожди и капризы ветров, которые дули слишком сильно, а то совсем пропадали и наступал штиль, мы рады перемене.
Команда работает так слаженно, словно исполняет танец, где каждый знает следующее па и с удовольствием его выполняет. Канаты стонут, снасти кряхтят, паруса раздуваются, как будто стремятся стать облаками. Моряки старательно и грациозно управляются с такелажем и парусиной, помогая нам приблизиться к месту нашего назначения.
— Дестракшн-Айленд, — как-то раз на исходе дня говорит Тимофей Осипович, указывая на отрезок земли вдалеке. — Это английское название.
— Что оно означает? — спрашиваю я.
— Дестракшн-Айленд? — он качает головой. — Остров Разрушения. Все, что попадает туда, гибнет. От этого места не стоит ждать ничего хорошего. Никогда.
Остров окаймляют скалистые утесы. У самого западного края вода взбита в пену, как десерт. Издалека он кажется безобидным, даже красивым. Обходя остров с юга, мы оказываемся ближе к нему, и он открывается нам с новой стороны. Лежит на волнах, как шляпа. Две длинные отходящие от берега косы, изгибаясь, вдаются в море. Далекий берег за ним кажется однообразно песчаным, если не считать редких скал и устья реки, окруженного морскими птицами.
