Весь поднос предназначен нам? Или мы должны поесть и передать дальше? Я тоже умираю от голода, но не знаю, что делать.
Сидящая по ту сторону костра женщина замечает мою нерешительность. Она была среди тех, что занимались готовкой: брала щипцами горячие камни и опускала их в короба с водой. Она думает, что я не хочу есть ее еду? Что ее еда недостаточно хороша для меня? В ушах звучит голос матери, отчитывающей меня за отсутствие манер, и я беру щепотку рыбы.
Едва пища касается языка, я уже не могу остановиться. Горстями запихиваю рыбу в рот. Тонкие кости вынуждают меня есть чуть медленнее, но я проталкиваю их между губ языком. Не зная, куда их складывать, я держу кости в другой руке.
Голод, который я так долго заглушала, поднимает голову и спрашивает: где вы были, Анна Петровна Булыгина? Я кормлю его, кормлю себя, ем и ем до тех пор, пока на нашем подносе ничего не остается, последняя капелька жира не слизана с пальцев и моя рука не полна костей.
Этой ночью я лежу на жестком коврике из кедровой коры на гладком земляном полу. Вдоль стен тянутся широкие деревянные лавки, но они заняты другими людьми.
Поставленные вертикально толстые кедровые коврики разделяют спальное пространство и обеспечивают некоторое уединение. Но мне все равно видно большинство людей. Они спят, сгрудившись в кучки, похожие на ухабы на каверзной дороге. Мужчины, женщины, дети — все вперемешку. Они разделились по семьям? Или как попало?
Я лежу довольно далеко от огня. Мы с Марией делим подстилку и мягкое покрывало из кедровой коры, слишком маленькое для двух человек. Я очень устала, но не могу заснуть от холода. Я прислушиваюсь к дыханию Марии. Мне ясно, что и она не спит.
— Мария?
— Что?
Холод, темнота и усталость питают друг друга. Вопросы и ответы крутятся в голове. Я пытаюсь от них избавиться, но они не отступают. Наконец я спрашиваю:
— Что они с нами сделают?
— Это вилами по воде писано.
— И что это означает?
— Что я не знаю. И вы тоже. Теперь спите.
— Не могу.
— Вы все равно ничего не измените.
— Ничего не могу с собой поделать.
— Ну а я могу. Я устала. Спокойной ночи.
Это на меня непохоже, но я молюсь — чего не делала перед сном с самого детства, — прошу Господа внять нашим молитвам и помочь нам всем вернуться в Ново-Архангельск. Но все напрасно, заснуть не получается.
Еще долго после того, как Мария погрузилась в сон, я лежу с раскрытыми глазами, мысленно рисуя на потолке звездное небо. Полярная звезда прямо надо мной. Я лежу головой на восток? Наверное. Кассиопея будет вон там, рядом со столбом. А Орион — там, где шелестят в поднимающемся от костра жаре пучки сушеной травы. Пегас — там, у двери, которую на ночь прикрыли чем-то вроде ширмы. Я беспокоюсь за свой телескоп с журналом: спасли ли мой узел? В сухости и сохранности ли мои вещи?
Но заснуть мне не дают не только мысли — мешают и ночные звуки. Я никогда еще не спала со столькими людьми в одной комнате. То и дело кто-то кашляет или прочищает горло. Некоторые храпят. Некоторые вскрикивают во сне. Какой-то ребенок смеется в плену сновидения.
А потом, спустя некоторое время, начинается какое-то шебуршание. Я сразу же понимаю, что оно означает, и не удивляюсь, когда оно перерастает в бесстыдные стоны и вздохи. Я затыкаю кулаками уши, но это бесполезно — моя фантазия довершает образы.
Не знаю, что делать с рыбными костями, оставшимися после ужина. Я легонько сжимаю их в кулаке, чувствую их изгиб. Если бы был способ восстановить скелет, нарастить на рыбу плоть, повернуть время вспять, как далеко я смогла бы зайти? Смогла бы обнаружить ту ошибку, что привела меня сюда, и устранить ее?
Наутро я просыпаюсь с пустыми руками. Косточки выскользнули ночью и теперь вплетены в коврик и полузакопаны в тонкий слой пыли, что покрывает земляной пол. Мне нестерпимо хочется облегчиться. Как это принято делать у колюжей? У них есть что-то вроде канализации или какая-нибудь яма? А если нет, то куда мне идти, или это не важно? Я спрашиваю Марию, и она говорит, что мне надо найти укромное место на улице.
— Ты уверена?
Уголки ее губ опускаются, и она смотрит на меня, как на неразумного ребенка.
— Тогда пойдем со мной. Пожалуйста.
Она пожимает плечами.
— Да, мне тоже надо бы.
Мы медленно, маленькими неуверенными шажками, идем к двери. Нас многие видят. Затем парень моего возраста с волосами длиннее моих вскакивает на ноги. Он выходит сразу же вслед за нами и держится всего на шаг позади, пока мы ищем уединенное место. Наверное, он понимает, чего мы хотим, потому что не пытается остановить нас, когда мы отходим от дома. Я оглядываюсь в мокром лесу. Капли воды размером с жемчужины одна за другой соскальзывают с ветвей над головой и падают на землю. Земля чавкает под ногами. Она усеяна покрытыми мхом бугорками, похожими на бархатные подушечки для булавок.
— Может, здесь? — спрашиваю я. Холодный воздух и капли не улучшают положение. Я больше не могу терпеть.
Мария кивает и говорит:
— Он тоже так думает.
На лице парня написано беспокойство. Он переводит взгляд с нас на покинутый нами дом, едва видимый за стволами деревьев, и снова на нас.
