Интересно, захотелось бы колюжам взглянуть, как живем мы в Ново-Архангельске или даже в Петербурге? Как бы они отнеслись к тому, что у каждого своя спальня? К горячей ванне? Пуховой перине? Шелку? Мясным лавкам и булочным? Письмам? Для нас все эти удобства — вершина цивилизации, но меня не покидает мысль, что колюжи поначалу сочли бы их непривычными, а потом — утомительными. Здесь все это кажется бессмысленным. Человеку, который не ест хлеб, нет необходимости в булочной. Храм не нужен тому, кто не молится. А человеку, не умеющему ни читать, ни писать, ни к чему письмо, каким бы красивым почерком оно ни было написано.
Как бы они отнеслись к тому, что я столько часов потратила, отмечая положение и измеряя яркость звезд, записывая свои наблюдения для тех, кто в точности повторит их?
Размышления о наших различиях напоминают о нашей неспособности поговорить друг с другом. Конечно, это от незнания языка, но пропасть не одолеть одними словами. Я начинаю думать, что некоторые черты моего мира столь фундаментально отличаются от мира этих людей, что я не смогла бы описать им наши странные обычаи, даже если бы кто-нибудь попросил. Они со своей жизнью никогда не смогут вообразить нашу. Точно так же и наоборот. Для некоторых их предметов и действий у нас нет слов. Водоем, в который мы должны нырнуть, чтобы понять друг друга, неизмеримо глубок, и, возможно, как бы странно это ни звучало, погружение в него невозможно для нас всех.
Спустя шесть дней после битвы мы просыпаемся под нестихающий ливень. Мы заперты в доме с такими же узниками, темнотой и скукой; время в замкнутом пространстве замедляется. Лучше всего справляются с заключением дети. Они скачут повсюду, словно отталкиваясь от стен, резвятся, будто научились своим играм у барашков. С какой радостью разделила бы их забавы Жучка, как носилась бы за ними, тявкала, чтобы привлечь их внимание, а потом убегала от них, когда они начинали бы за ней гоняться. Я жду, что царь с мужчинами, погруженные в разговор в углу, или женщины, следящие за огнем в очагах и готовящие еду, перекладывая горячие камни, их отчитают, но никто не говорит им сурового слова и не кладет на них указующую длань.
В России нет такой снисходительности. Мы любим детей, но считаем, что их можно испортить, если не учить, как правильно себя вести. Мои родители старались быть справедливыми, но строгими, потому что понимали: хорошая дисциплина определит мое будущее, и стремились, как и всякие родители в России, вырастить ответственного взрослого. Я не знаю, как относиться к поведению детей колюжей. Отчасти я очарована чистотой их радости и скучаю по своим детским годам, когда чувствовала такую же свободу. Но другая часть меня полна недоверия, и я задаюсь вопросом, не повредит ли им отсутствие дисциплины?
Хотя дети предаются играм, дождь не может служить оправданием для безделья взрослых. Несколько женщин снова сидят на корточках у своих станков и упорно ткут в тусклом свете. Разговоры и смех окутывают их, как прозрачная шаль. Станки украшены камнями и ракушками, может быть, даже зубами — не знаю чьими, — которые усеивают вертикальные опоры, как самоцветы. Некоторые работают на станках, сделанных из трех палок, связанных у одного конца, с широко расставленными ногами, как у треног в башенной обсерватории отца. Понаблюдав за их работой какое-то время, я прихожу к выводу, что изделия в виде цилиндров, которые они ткут, станут юбками.
Другие женщины шьют, их белые иголки маленькими рыбками прыгают вверх-вниз и вспыхивают, когда на них падает свет от костра. У одной женщины пухлые щеки и круглый живот. Она ждет ребенка. Женщина высоко поднимает иголку, затем опускает, нанизывает на нее бусину и снова поднимает. Бусины скользят по нитке. Мгновение спустя она повторяет те же действия. Она почти не следит за работой, настолько поглощена словами женщины с серебряным гребнем в волосах. Строгое лицо той теперь расслабленно. За разговором она плетет корзину. Ее руки порхают, и она тоже не следит за работой. Внезапно все женщины разражаются заливистым смехом, и та, что с бусинами, роняет иголку на колени.
Я вспоминаю тот день на бриге, когда штиль держался так долго, что я взялась расшивать салфетки, чтобы скоротать время. Как легко я позволила себе потерять терпение и бросить работу. После шести дней бездельного ожидания я бы с радостью отказалась от ужина, если бы взамен могла сегодня же вернуть себе салфетку с иголкой, а если бы это были мои телескоп и журнал, я готова была бы не ужинать целую неделю.
Женщина с бусинами утирает с глаз слезы, находит иголку и снова принимается за работу. Что она шьет? Слишком темно, мне не видно. Я поднимаюсь на колени и наклоняюсь в сторону.
— Корольки, — восклицаю я. — Мария, у них корольки!
Синие русские бусины лежат на коврике, где трудятся женщины. Там их целые кучи — больше, чем привезли на «Святом Николае». Некоторые размером с ноготок младенца, другие — большие и продолговатые, почти черные. Их грани блестят.
Мария открывает глаза, и я показываю:
— Смотри! Корольки!
