Затем женщина с ребенком на бедре показывает царю второй платок. Тот удивлен. Он резко обращается к женщине. Она пересаживает ребенка на другое бедро и отдает платок царю. Сжав оба платка в кулаках, царь потрясает ими перед женщиной и кричит.
Ребенок плачет. Мурзик стоит, свесив голову. Женщина кричит в ответ. Ребенок ревет еще сильнее. Царь сердито смотрит и молчит. Какой-то мужчина позади нас что-то выкрикивает, женщина отвечает ему ором.
Внезапно меня кто-то толкает. Я падаю. Ударяюсь подбородком об пол. Прикусываю губу и чувствую кровь.
Я пытаюсь подняться, но не могу. Ноги запутались в юбке. Теперь кричат уже все.
— Яков? — молю я.
Поднявшись на четвереньки, я оглядываюсь через плечо. Кто этот человек, прожигающий меня разъяренным взглядом?
Царь кричит:
—
Его сердитые слова обращены не человеку, который меня толкнул, не женщине с платком, не Мурзику — мне. Какое-то время он кричит на меня и, закончив, отдает платки: один — Мурзику, второй — женщине, чей ребенок визжит и брыкается у нее на бедре.
Кто-то хватает меня за руку и вздергивает, словно я ничего не вешу. Я вскрикиваю, у меня рвется рукав. Человек с разъяренным взглядом тащит меня к двери.
— Пусти ее, — кричит Котельников. Он подскакивает и пытается разжать хватку того, кто меня держит. Другой кол юж оттаскивает Котельникова и заводит ему руки за спину.
— Уберите от меня свои грязные лапы! — вырывается Котельников.
— Осторожнее, госпожа Булыгина! Не сопротивляйтесь! Вам с ними не сладить! — кричит Яков.
Но он не понимает, что даже если бы я желала сопротивляться, то не смогла бы. Мое тело превратилась в желе.
Мы плывем вверх по течению реки в маленьком челноке. Я сижу на жестком дне, руки цепляются за борт. Кровь на губе подсыхает. Толкнувший меня колюж сидит передо мной и, напрягая все силы, гребет против течения.
Нас сопровождают еще два челнока, в которых сидят шесть колюжей. Почему царь послал столько людей? Куда мы направляемся и почему?
Река мягко изгибается. Челнок слегка кренится, проходя изгиб. Впереди из воды торчат многочисленные ветви полузатопленного упавшего дерева. Стоит ли мне перепрыгнуть на него? Если я достану, то, возможно, оно поможет мне выбраться на берег. Или колюжи убьют меня до того? Не успеваю я решиться, как мы проплываем мимо и становится поздно.
У реки каменистое дно, которое показывается, когда вода не отражает свет. Мимо пролетает перышко. Обрамляющий реку тростник сгибается, словно наклоняет голову при виде проходящей мимо похоронной процессии. За ним повсюду чернеет лес. Если меня ждет конец, пусть он будет быстрым и безболезненным. Я закрываю глаза. Челнок плывет вперед против течения. Затем я слышу хруст, потом еще раз. Идущие впереди челноки пристали к берегу. Наш скрежещет, цепляясь за тростник, и тоже останавливается.
С противоположного берега доносится мужской голос:
— Сюда!
Я поворачиваюсь и не верю своим глазам.
Николай Исаакович. Американец. Тимофей Осипович и его верный Кузьма Овчинников. Все здесь. Все. Тимофей Осипович раздвигает камыши и встает у самой кромки воды.
— Госпожа Булыгина, вы не ранены? — спрашивает он.
Приказчик говорит звучным голосом и в кои-то веки серьезен, обращаясь ко мне. Я смотрю на мужа. Тот стоит за камышами и не сводит с меня глаз. Его лицо искажено болью. Он выглядит осунувшимся и почти одичавшим с его отросшей бородой. Где его шинель? Его глаза блестят — неужели он вот-вот заплачет?
— Все хорошо, — кричу я. — Со мной все хорошо. Коля?
У меня текут слезы.
— Аня! — кричит он срывающимся голосом. — Ох Аня!
Пошатываясь, он подходит к краю воды и так сильно наклоняется вперед, что на мгновение мне кажется, что он сейчас прыгнет в реку.
Все члены команды грязные и выглядят изможденными. Щеки ввалились, под глазами залегли темные круги. Одежда изношена и порвана. Алеуты босиком.
Я поднимаюсь на коленях в челноке и усилием воли заставляю себя перестать плакать.
— Коля, со мной все в полном порядке.
— У тебя кровь!
Я дотрагиваюсь до свежего рубца.
— Пустяки, — говорю я.
— Что они с тобой сделали? Кто это сделал? Я убью его.
— Это произошло случайно, — отвечаю я. — Мне не больно, — я боюсь, что встреча плохо закончится, если он не успокоится. — Все хорошо, — у меня получается слабо улыбнуться.
— С остальными все в порядке? — спрашивает Тимофей Осипович.
— Да. Они остались в доме. Мы ждали.
Теперь все кажется ясным. Колюжи нас отпускают. Меня — первой, и хотя я не понимаю почему, это не важно.
— Идемте. У нас все еще есть время добраться до «Кадьяка». Тимофей Осипович, пожалуйста, скажите, чтобы они перевезли меня на ваш берег.
Команда ерзает. Что-то не так, и мои слова привели это что-то в движение. А потом я замечаю.
— Где Харитон Собачников? И где Жучка? Жучка! — зову я. Она не бежит ко мне, но прежде чем я успеваю позвать снова, Тимофей Осипович кричит:
— Госпожа Булыгина, пожалуйста, помолчите, пока мы договариваемся о вашем освобождении.
— Что вы имеете в виду?
