Я пытаюсь вспомнить, сколько дней прошло с тех пор, как мы стали работать здесь, сколько дней с тех пор, как я попала в деревню Маки, и сколько — с тех пор, как наш бриг сел на мель. Но у меня не получается. Кажется, с кораблекрушения прошло почти два месяца, но время здесь течет быстро, как вода в речушке, возле которой мы работаем. Эта мысль о двух месяцах напоминает мне, что у меня давно не было месячных. Последний раз — еще на борту. Я молюсь, чтобы они не начинались, покуда нас не спасут.
Каждый день я вижу Маки. Он разговаривает с другими мужчинами или смеется с детьми. Иногда я вижу его на берегу рядом с каноэ, а иной раз он выходит из леса с луком и стрелами. Он всегда занят, но часто останавливается поговорить со мной, спрашивает, как мое здоровье, рассказывает о рыбе, которую они поймали, о стаде тюленей, которых видели, и другие новости из жизни дома, которые, как ему кажется, мне следует знать.
Но однажды я не вижу его целый день. Может быть, он куда-то уехал — никто не выглядит обеспокоенным. Потом проходит другой день, третий, четвертый, пятый, а его все нет. Наверное, он уплыл в другую деревню, что к северу, но мне некого спросить. Его жена с самого его исчезновения остается в постели. Она почти не шевелится под покрывалом из кедровой коры, и ее никто не трогает. А вдруг Маки умер? Никто не сможет мне об этом сообщить. Но я отказываюсь в это верить. Куда бы он ни делся, он вернется.
— Анна! — издалека кричит Инесса. — Анна!
Я бросаю ветки для костра, которые несу. Они со стуком падают на землю. Я со всех ног бегу на ее голос по тропе, ведущей к деревне.
Приблизившись к домам, я вижу множество входящих и выходящих людей, некоторые из которых останавливаются, чтобы обняться. Где Инесса? Молодые парни на крышах наклоняются и помогают друзьям залезть к ним. Они стучат по крышам шестами, и вскоре их становится так много, что грохот их исполинских барабанов разносится по всей бухте.
На берегу собралась толпа — должно быть, Инесса там. Все смотрят в сторону скалистого мыса. На нем, стоя лицом к морю, ждут несколько человек. Когда они разражаются радостными криками, толпа на берегу подхватывает. Я спускаюсь туда, где разворачивается празднование.
Показывается плывущий челнок. Все в нем поют. Гребцы делают два гребка, потом один раз стучат по бортам. И снова два гребка, затем стук. Когда весла поднимаются, я вижу, что они узкие, как палки, и заканчиваются длинной заостренной лопастью. Они не похожи на весла, которые я видела прежде.
Появляются еще два челнока. Крики становятся еще иступленнее, стук шестами по крышам — еще громче. Смеющиеся дети гоняются друг за другом по берегу и едва не сбивают меня с ног. Над головой с криком кружат чайки.
— Анна!
Я оборачиваюсь. Инесса сияет.
—
Она, смеясь, обнимает меня, потом отталкивает и убегает.
На носу четвертого челнока сидит Маки. Свою касторовую шляпу он сменил на плетеную, такую же, как те, которые дарили на пиру. У нее широкие поля и залихватский шишак на макушке, отчего шляпа похожа на крышку для корзины. За челноком тянутся веревки. Он тащит за собой что-то, окруженное какими-то бледными пузырями, которые держатся на поверхности воды и не дают добыче опуститься на дно. На сером море остается широкий след.
Челнок медленно приближаются к суше, и люди на берегу бросаются в океан. Одни встречают Маки, другие тянут за веревки и мало-помалу вытаскивают привезенную добычу на землю. Волны отбегают, с каждым разом все сильнее открывая то, что привез Маки, пока наконец его добыча не оказывается так близко, что, когда волна в очередной раз откатывается, я вижу, что это.
Кит.
Они поймали кита.
То, как колюжи сражаются с морем, напоминает мне день, когда наш бриг сел на мель и команда по указаниям Тимофея Осиповича точно так же доставляла на берег наши вещи. С каждой волной они протаскивают животное чуточку дальше, напрягая все силы, чтобы оно не соскользнуло обратно с отступающей водой. Наконец мощная волна вкупе с могучим рывком выносит кита на берег. И когда волна снова отступает, грохоча камнями, тело кита оказывается полностью открытым.
Оно все облеплено ракушками, словно подводная скала, а цветом сливается с гравием на берегу. Кит весь испещрен ранами: в него много раз вонзали оружие. Остекленевшие глаза открыты. Длинное рыло сомкнуто толстой веревкой, обвязанной поверх той веревки, за которую его тащили. Вокруг хвоста тянется порез. Животное не дергает и мускулом. Оно давно издохло.
