– В тот раз нет, – говорю я, не то чтобы не соглашаясь.
Потому что, подозреваю, те трупы в подвале не просто продукт ее воображения. Думаю, что где-то там Майка Эндовера медленно пожирают стены этого дома, хотя я и не могу этого видеть.
Она трясет рукой, около запястья застряли черные вены. Она встряхивает кистью сильнее, прикрыв глаза, и они исчезают. До меня вдруг доходит, что я смотрю не просто на призрак. Я смотрю на призрак и на нечто, что было с призраком сделано. Это две разные вещи.
– Тебе приходится бороться с этим, да? – мягко спрашиваю я.
В глазах у нее удивление.
– Вначале я вообще не могла с этим справиться. Это была не я. Я была безумна, заперта внутри как в ловушке. Это был просто ужас, творивший страшные вещи, а я смотрела, сжавшись в комочек в уголке нашего общего сознания.
Она наклоняет голову набок, и волосы мягко спадают по плечу. Не могу думать о них как об одной личности. Богиня и эта девочка. Я вижу ее, выглядывающую из собственных глаз так, словно они просто окна, тихую и напуганную, в белом платье.
– А теперь наша кожа срослась, – продолжает она. – Я – это она. Я – это оно.
– Нет, – говорю я и в момент произнесения понимаю, что это правда. – Ты носишь ее как маску. Ты можешь ее снять. Ты сделала это, чтобы пощадить меня.
Встаю и обхожу диван. Она кажется такой хрупкой по сравнению с тем, чем она была, но Анна не отступает и не отводит взгляда. Она не боится. Она грустная и любопытная, как девушка на фотографии. Интересно, какой она была в жизни? Смешливой? Умной? Невозможно думать о том, что осталось от той девочки шестьдесят лет и бог знает сколько убийств спустя.
И тут я вспоминаю, что всерьез рассержен. Машу рукой в сторону кухни и двери в подвал:
– А это что за чертовщина была?
– Я думала, тебе следует знать, с чем ты имеешь дело.
– Что? Непослушная девчонка закатила истерику на кухне? – Сужаю глаза. – Ты пыталась меня отпугнуть. Предполагалось, что это маленькое печальное представление заставит меня пуститься наутёк.
– Маленькое печальное представление? – передразнивает она меня. – Держу пари, ты едва не обмочился.
Открываю рот и быстро его захлопываю. Она едва не рассмешила меня, а я бы пока предпочел дуться. Только не буквально. О черт. Смеюсь.
Анна моргает и мимолетно улыбается. Сама пытается не засмеяться.
– Я была… – колеблется. – Я была на тебя сердита.
– За что?
– За то, что пытался меня убить, – говорит она, и тут уж мы оба ржем.
– И это после того, как ты так старалась не убить меня. – Улыбаюсь. – Полагаю, это показалось ужасно грубым.
Я смеюсь вместе с ней. Мы беседуем. Что это, некий выверт стокгольмского синдрома?
– Почему ты здесь? Ты снова пришел попытаться меня убить?
– Как ни странно, нет. Я… Мне приснился плохой сон. Мне надо было с кем-то поговорить. – Запускаю пятерню в волосы. Сто лет не испытывал такой неловкости. Может, и вовсе никогда. – И, наверное, я просто решил – ну, Анна наверняка не спит. И вот я тут.
Она негромко фыркает. Затем хмурится:
– Что я могу тебе сказать? О чем мы можем говорить? Я так давно удалилась от мира.
Пожимаю плечами. Следующие слова срываются у меня прежде, чем я понимаю, что происходит:
– Ну, я и сам никогда особенно к этому миру не принадлежал.
Стискиваю зубы и упираюсь взглядом в пол. Просто не верится, как меня развезло. Жалуюсь девчонке, жестоко убитой в шестнадцать лет! Она заперта в доме, полном трупов, а мне надо ходить в школу и быть троянцем; мне надо есть приготовленное мамой жареное арахисовое масло и бутерброды с сыром и…
– Ты общаешься с мертвыми, – мягко говорит она. Глаза у нее ясные и – не могу поверить – светятся сочувствием. – Ты начал общаться с нами с тех пор как…
– …с тех пор как погиб мой отец. А до того он общался с вами, и я пошел по его стопам. Мой мир – смерть. Все остальное – школа и друзья – просто вещи, которые путаются под ногами по пути к следующему привидению.
Я никогда не говорил этого раньше. Никогда не позволял себе думать так дольше секунды. Я поддерживал в себе целеустремленность и таким образом ухитрялся не особенно думать о жизни, о живых, как бы мама ни подталкивала меня развлекаться, гулять, поступать в колледж.
– Тебе никогда не бывало грустно? – спрашивает она.
– Не часто. Ведь со мной иная сила, понимаешь? У меня есть цель.
Сую руку в задний карман и вытаскиваю атам, вынимая его из ножен. Клинок блестит в сером свете. Нечто в крови у меня, в крови у моего отца и его предков делает его больше, чем просто ножом.
– Я единственный человек на свете, кто это может. Разве это не значит, что таково мое предназначение?
Стоило словам вылететь, как я тут же о них жалею. Они лишают меня всякого выбора. Анна скрещивает бледные руки на груди. Движением головы перебрасывает волосы через плечо, и странно видеть, как они лежат там обычными темными прядями. Я так и жду, что они шевельнутся, поднимутся в воздух, увлекаемые невидимым течением.
