Когда он узнал, что его монахи живут в строжайшей дисциплине, согласно тому, что он наблюдал во Фруттуарии, и, поскольку слава об их образе жизни распространилась повсюду, многие были побуждены к презрению мира и предали себя их наставничеству для обучения на пути Божьем, он воздал Богу величайшую благодарность за то, что он не посрамил его в надежде его955. Он проявлял также немалую заботу о том, чтобы они не испытывали никакого недостатка в тех вещах, которые необходимы для пособления телесной немощи. Он почитал и уважал их, как своих господ, и был так предан и послушен слову не только аббата956, но также и декана монастыря, что по первому их приказанию, какими был важными государственными или частными делами он ни был занят, тут же бросал эти дела, вскакивал и, словно презренный раб, исполнял всё, что они приказывали. Он сам, когда мог присутствовать, приносил им изготовленные с величайшим усердием яства, сам подавал их, сам смешивал питье, сам прислуживал им, в то время как они подкреплялись, готовый ко всякой услуге с большим рвением, чем любой слуга. Он столь тщательно и чутко соблюдал молчание и прочие монастырские обычаи, в то время как пребывал среди них, как если бы ежедневно готовился дать в их капитуле отчет в своих проступках и выслушать их приговор. Таково было его стремление и поведение в Зигберге, Заальфельде и Графшафте.
С королем его часто разделяла жесточайшая вражда, и он неоднократно укорял его суровой бранью за многочисленные дела, которые вопреки добру и справедливости ежедневно совершались в государстве по его приказу или с его разрешения. Из-за этого король, часто приходя в бешенство, грозился огнем и мечом разорить всё, чем тот владел, но часто также умолял его и щедрыми обещаниями укрощал его гнев; он обещал предоставить ему право и власть как над ним, так и над всем государством, если только убедится в его верности и если Анно не будет столь ожесточенно противиться всем его желаниям. На это отвечал, что никогда не откажет ему в своей поддержке во всем, что тот предпримет по праву и согласно королевскому достоинству. Если же король, поддавшись на уговоры негодных людей, захочет совершить что-либо дурное и противное законам и установлениям предков, то его не смогут ни купить деньгами, ни заставить путем запугивания освятить это своим согласием и авторитетом. Так он то принимался королем в самые доверительные советники и чуть ли не в соправители королевства, то, поскольку он резко осуждал и ожесточенно нападал на всё, что совершалось в государстве дурного, с бранью изгонялся из дворца, и вся сила королевства побуждалась к тому, чтобы совершенно искоренить его имя957. В таких переменчивых обстоятельствах его соперничество с королем продолжалось в течение многих лет. Ибо ни разумные доводы, ни более зрелый возраст, ни упреки того или иного друга так и не положили предела распущенности короля; напротив, с каждым днем он делался всё хуже и, отпустив все поводья человеческой, не говоря уже христианской благопристойности, сломя голову бросился во все преступления, какие только приходили ему на ум. Князья были уже задавлены страхом, и не было никого, кто осмелился бы хоть незначительным словом укорить грешного и не делавшего уже различий в человеческих и божественных запретах короля.
Наконец, когда архиепископ понял, что исполнилась мера его нечестия и укоренился во зле его нрав, так что ни время, ни разумные доводы не смогут уже его исправить, он примерно за год до начала Саксонской войны просил впредь освободить его от внешних государственных дел958; таким образом, получив отставку, он удалился в Зигбергский монастырь и провел там остаток жизни в постах и бдениях, в молитвах и милостыни; и никуда не уходил оттуда, если только не был вынужден к этому суровой и неотвратимой необходимостью. Если кто-то желает знать более подробно об остальном, что он совершил или претерпел в деле управления государством, пусть еще раз просмотрит предыдущие разделы этой книжицы и найдет своевременно и в надлежащем порядке подробно изложенным всё, что тогда происходило.
