29. И когда Марцелл с огнем в голосе, лице, взоре
бросал такие слова, сенаторов охватило не давно знакомое и ставшее привычным в
испытаниях, которым они постоянно подвергались, уныние, а внушенный видом
воинских отрядов во всеоружии еще не изведанный ими глубокий страх. К тому же в
их воображении витал почтенный облик самого Тразеи. Были и такие, которые
жалели Гельвидия, обрекаемого казни не за совершенные им преступления, а только
за то, что он с ним породнился: и Агриппину также ничего не вменяют в вину,
кроме грустной судьбы отца, который, столь же ни в чем не повинный, как он,
погиб от свирепости Тиберия. Да и Монтана, благонравного юношу, никогда не
сочинявшего поносных стихов, собираются изгнать на чужбину лишь потому, что он
обнаружил дарование.
30. Между тем в сенат входит обвинитель Сорана Осторий
Сабин и начинает с того, что говорит о дружбе Сорана с Рубеллием Плавтом и о
том, что в бытность проконсулом провинции Азии он не столько пекся об
общественном благе, сколько о снискании расположения ее обитателей и с этою
целью потворствовал мятежным общинам. Но это дела давнишние, а было и нечто
новое, чем Осторий впутывал и дочь в затеянный против отца судебный процесс,
утверждая, что она издержала много денег на магов. Действительно, Сервилия —
так звали молодую женщину, — движимая тревогою за отца, из любви к нему и по
свойственной ее возрасту неосмотрительности, обратилась к ним, запросив их,
однако, только о том, все ли будет благополучно с семьей, можно ли мольбами
смягчить Нерона и не принесет ли сенатское расследование чего-либо страшного.
Ее, вызвали в сенат, и у трибунала консулов встали друг против друга
престарелый отец и юная дочь, которой шел лишь двадцатый год, с недавних пор,
после того как ее муж Анний Поллион был отправлен в ссылку, осиротелая и
одинокая, не смевшая даже взглянуть на отца, ибо считала себя виноватою в том,
что усугубила тяжесть его положения.
31. На вопрос обвинителя, не продала ли она свадебных
уборов или снятого с шеи ожерелья, чтобы добыть деньги для магических таинств,
она, простершись ниц, долго плакала, не произнося ни слова, а затем, обняв
жертвенник с алтарем, сказала: «Я не призывала злых богов, не произносила
заклятий и в моих злосчастных молитвах смиренно просила только о том, чтобы ты,
Цезарь, и вы, сенаторы, оставили жизнь этому лучшему из отцов. Я отдала
драгоценности, наряды и знаки моего достоинства, как отдала бы кровь и самую
жизнь, если бы их от меня потребовали. Только этих прежде мне совсем
неизвестных людей касается, какая слава утвердилась за ними и каким ремеслом
они занимаются. А принцепса я называла лишь в ряду остальных божеств.
Несчастнейший мой отец ни о чем не был осведомлен, и если содеянное мной —
преступление, то совершила его я одна».
32. Не дав ей закончить, Соран восклицает, что она не
последовала за ним в провинцию, что по молодости лет не могла знать Плавта, что
не была замешана в преступлениях мужа и, повинная лишь в чрезмерной любви к
отцу, должна быть оставлена в стороне от дознания по его делу; сам же он
покорится уготованной ему участи, какой бы она ни была. И он кинулся бы в
объятия устремившейся к нему дочери, если бы подоспевшие ликторы не отстранили
их друг от друга. Затем приступили к опросу свидетелей; и если необоснованность
жестокого обвинения возбудила глубокое сочувствие к подсудимому, то презрение и
гнев навлек на себя свидетель Эгнаций. Этот клиент Сорана, подкупленный, чтобы
погубить друга, носил личину последователя стоической школы; искушенный в
притворстве, он внешностью и речами изображал добродетель, но в душе был хитер,
коварен, жаден и похотлив. Деньги вызвали все это наружу, и на своем примере он
воочию показал, что нужно остерегаться не только погрязших в обмане и
запятнавших себя дурными поступками, но и тех, кто под покровом
добропорядочности лжив и вероломен в дружбе.
33. Тот же день принес, однако, и возвышенный образец
честности, явленный Кассием Асклепиодотом, выдававшимся среди вифинцев
несметным богатством; почитая Сорана, когда тот был на вершине могущества, он
не покинул его и в беде, за что и был лишен достояния и отправлен в ссылку,
показав своею судьбой, сколь безразличны боги к добру и злу. Тразее, Сорану и
Сервилии предоставляется избрать для себя смерть по своему усмотрению;
Гельвидий и Паконий изгоняются из Италии; Монтан, во внимание к просьбе отца[21], был прощен, впрочем с оговоркою,
воспрещавшей ему отправление государственных должностей. Обвинителям Эприю и
Коссуциану было пожаловано по пяти миллионов сестерциев, Осторию — миллион
двести тысяч и квесторские знаки отличия.
