— Прости, Аннеке, прости меня, — говорит он, прижимая платок к глазам. — Ради Бога, прости! — Он медленно приводит себя в порядок. — Я совершил много ошибок, глупых ошибок. А иногда мне приходит в голову мысль, что самая главная моя ошибка в том, что… — Пим шумно сморкается в платок, — …что я вышел живым из Аушвица, хотя в планы Господа это не входило.
Анна смотрит на него, сжимая в руках свой дневник.
— Я вспоминаю мою бедную Марго и поневоле думаю, — продолжает Пим, — что занимаю ее место. Господь предпочел бы, чтобы выжили дети, а не старик весьма спорных достоинств. — Он снова сморкается, откашливается, утирает глаза и складывает платок. — А сейчас — сейчас я думаю не о себе, а о моей дочери Анне. Ее дневник возвратился к законной хозяйке, и я надеюсь, он будет напоминать ей о девочке, которую я так любил. О девочке, какой она когда-то была. О девочке, которой она могла бы стать. Вот о чем, — говорит он Анне, — я молюсь со всем жаром души.
Я не буду, как делают все, записывать в дневник разные факты; я хочу, чтобы эта тетрадь сама стала мне подругой, и эту подругу я буду звать Китти.
Как странно, иногда я вижу себя словно бы глазами другого человека. Я неторопливо озираю дела некоей Анны Франк и листаю книгу собственной жизни, как будто это чужая жизнь.
Уединенность кабинета. Нужно, как через сито, просеить прошлое. Ей поможет блокнот с переплетом малахитового цвета. И песочно-коричневая книжка «Рассказы из Убежища». И еще объемистая и серая, как камень, «Книга красивых фраз». Остается рассортировать стопку разноцветных листов.
Их собрали с пола в страхе перед приходом гестапо и запихали в ящик — тут не до порядка! Но она читает.
Когда я теперь вспоминаю свое житье-бытье в 1942 году, оно кажется мне совершенно нереальным. Той райской жизнью жила совсем другая Анна Франк, а не я, ставшая здесь такой мудрой.
Как ты думаешь, одобрят ли мои родители, что я сижу на диване и целуюсь, я, девочка неполных пятнадцати лет, с юношей, которому семнадцать с половиной?
Вчера утром мы все в шесть часов снова были на ногах — мы услыхали какие-то звуки, наводящие на мысль, что, возможно, воры забираются в дом.
Среди бумаг есть фотографии, приколотые к страницам. Среди них снимки Анны и Марго.
— Конечно, помню. Одно удовольствие взглянуть на тебя в том купальнике. Всё при тебе, а я до сих пор жалкий прутик.
— А я помню, как мы скатывались с дюн. Умора!
Вчера вечером мы с Марго вместе лежали в моей постели, было безумно тесно, но именно поэтому забавно…
Разговор зашел о будущем, и я спросила ее, кем она хочет стать. Но она не пожелала рассказать об этом, она делает из этого большую тайну. Я слышала краем уха — что-то в области преподавания. Я, конечно, не знаю, точно ли это, но догадываюсь, что в том направлении. Вообще-то мне не надо быть такой любопытной.
Читая, она обнаруживала, что призраки ее мертвецов до сих пор живут на этих страницах. В корявых чернильных знаках. Препарированные ее пером. Иногда из написанного возникают их голоса. Воскрешение из мертвых — это и греет и пугает.
