Она поворачивается к Анне. Губы складываются в жесткую линию.
— Честно говоря, Анна, иногда мне становилось уж очень тяжело. Когда вы все сидели в Убежище, мне так трудно давались крутые лестницы и ваш вид, как вы все выстраивались, ожидая моего появления. Вы были в отчаянии. Бывали дни, когда мне хотелось кричать. Но я всегда знала, что могу на тебя положиться, чтобы снять общее напряжение. Ты помнишь, что говорила мне при каждом моем появлении?
Голос Анны становится звонким, как прежде. Она передразнивает саму себя:
— Так это Мип! Что новенького?
— Точно, — говорит Мип, улыбаясь сквозь слезы. — Так ты и говорила. И всегда приносила огромное облегчение. — Она перестает улыбаться, сжимает губы и смотрит в окно на дождь. — Невозможно поверить, что их уже больше нет. Что остались только ты и твой отец… Не могу поверить, что в людях может быть столько зла.
— Может, — отвечает Анна. — Люди совершают самые страшные преступления.
В отражении залитого дождем вагонного окна она видит отрешенные мертвые глаза Марго. Она осуждающе смотрит на Анну. Кондуктор объявляет следующую остановку, и трамвай с приглушенным гулом останавливается. Пассажиры сходят, новые, толкаясь, взбираются в салон. Звонок, и кондуктор объявляет название следующей остановки.
— Это наша, — говорит Мип.
— Это я убила Марго, — слышит Анна свой собственный шепот.
Мип возвращает платок в сумку, шмыгает носом. Приводит себя в порядок.
— Извини, Анна, я не слышала, что ты сказала.
Анна опускает взгляд на грязный пол вагона и разглядывает свои потертые замшевые туфли:
— Пустяки. Я просто разговаривала сама с собой.
Когда они сходят с трамвая, дождь переходит в ливень, так что им приходится бежать по скользкой булыжной мостовой от трамвайной остановки до кинотеатра. В вестибюле у стойки бара сидят последние, еще остающиеся в Голландии канадцы — они ожидают отправки на родину, и им, по-видимому, уже наскучило здесь: еще бы, ведь никто уже в них не стреляет. На их лицах уныние. Одно и то же — деревянные башмаки, ветряные мельницы, дельфтский голубой фарфор и вонючие каналы. Один из них листает брошюру «Всё об Амстердаме». Он поднимает голову и привычно, по-солдатски, подмигивает Анне. Она смотрит на него равнодушно. В зрительном зале ее накрывает темнота. Пахнет дымом и мокрой одеждой. Лицо теряет всякое выражение. Побаливает живот. Скользкое чувство вины ползет по телу.
Английский киножурнал начинается с фанфар. Голос за кадром сам звучит, как труба, а на экране мировые новости сменяют одна другую. Мир показывает себя миру! Анна вжимается в кресло. Преступления против человечества прожигают экран. Горы трупов на тонущей в грязи равнине. Под Анной разверзается бездонная пропасть. Кружится голова. Она закрывает глаза. Некоторые трупы на экране шевелятся, подражая живым. Голос за кадром звучит торжественно и зловеще.
— Перед вами, — объявляет он, — Бельзен, — и Анна чувствует, как замирает ее сердце. — Город мертвых и живых мертвецов. — Женщина сидит на корточках среди мертвых тел, едва прикрытых тряпьем, и хлебает что-то из миски. Проходят, ковыляя, живые скелеты в рваных робах, потухшие лица бессмысленно смотрят в камеру.
— Что невозможно передать в фильме, так это запах, — говорит диктор, но Анна его чувствует, терпкое зловоние разложившейся плоти. Она видит окруженных английскими «томми» женщин в эсэсовской форме.
— Членам гиммлеровского женского легиона приказано хоронить жертв их бесчеловечных устремлений.
Разлагающиеся тела, высохшие конечности, мешки с костями в погребальных ямах — их бросают туда как мусор. Трупы с раскинутыми в сторону руками скидывают вниз, один на другой. Лежа в лазарете лагеря для перемещенных лиц, Анна с радостью услышала по радио, что эсэсовцев заставляли хоронить трупы с явными следами болезни голыми руками без перчаток. Но теперь, увидев это полное презрение ко всему человеческому, угрюмое отвращение, отпечатанное на лицах, когда они хватали каждый труп за запястья и щиколотки и бросали в ямы, Анна приходит в ярость.
— Анна, хочешь уйти? — негромко спрашивает Мип. — Может быть, уйдем?
Неожиданно она видит лицо Марго на каждом из трупов. Вон тот, он может быть ей? Или этот? Или та, скользящая в открытую могилу, она тоже может быть Марго.
Ей хочется кричать. Нырнуть в полотно экрана и накрыть постыдную наготу сестры одеялом. Крикнуть эсэсовским ведьмам: «Уберите от нее руки, вы, грязные свиньи!»
Или она вправду кричит: ведь в следующий момент она сознает, что стоит с дрожащими руками и эхо этого крика гремит у нее в голове.
Мип бысто встает и ведет Анну по проходу.
— Тебе ничего не грозит, ты в безопасности, все в порядке, — бормочет она. — Анна, все кончено, все кончено.
Но на экране все еще далеко не кончено. Солдат, прикрыв лицо платком от вони, ведет бульдозер, тела, захваченные и толкаемые широким ножом машины, вяло поворачиваются в грязи.
— Пусть никто не посмеет сказать, — провозглашает диктор, — что этих преступлений никогда не было.
