— Знаешь, Отто, это еще не конец света. Я в шестнадцать лет уже работала стенографисткой в компании по продаже мыла. Так что, возможно, всё к лучшему. У Бога могут быть другие планы касательно будущего Анны.
Дасса собирает тарелки и относит их в кухню — помыть, прежде чем уйти на работу.
Анна не предлагает ей помочь. Она еще в пижаме, которую не потрудилась отстирать от пятен пота и следов сигаретного дыма.
Отец потягивает кофе и вопросительно на нее глядит.
— Мне кажется, ты могла бы пойти в контору.
— Не сегодня, — коротко отвечает она.
— А как насчет твоего друга господина Нусбаума? Разве ему в лавке не нужна помощь?
Анна закуривает канадскую сигарету и с посвистом выдыхает дым.
— На что ты намекаешь, Пим?
— Ни на что. Интересуюсь, собираешься ли ты выходить из дома.
— Я занята.
— В самом деле? — скептически замечает он. — Все тюкаешь на пишущей машинке, которую тебе одолжила Мип?
— Она ее мне подарила. Это подарок.
— Отлично. Подарок так подарок. Я вот что хочу сказать… — начинает он, но Анна прерывает его:
— Что ты хочешь сказать, Пим? Почему ты еще не ушел? Чего ты от меня хочешь?
— Ничего, Анна, — уверяет он. — Просто я слышу, как ты полночи стучишь.
— Я работаю, — говорит она. — Извини, если я мешаю тебе спать.
— Речь не обо мне. — Пим хмурится. — Это тебе нужно отдыхать, а ты губишь свое здоровье. А сейчас ты еще заявляешь, что хочешь бросить школу.
— Есть вещи поважнее сна и намного важнее школы. Я хочу издать свой дневник, Пим, — говорит Анна. — И сейчас печатаю черновик. Хочу написать на его основе книгу.
Руки Пима падают на колени, и он тяжело вздыхает.
— Анна, — говорит он, покачав головой, а потом повторяет ее имя, словно в нем одном заключена вся проблема. — Дочка, умоляю, ты должна понять: то, о чем я хочу сказать, рождено желанием добра тебе. Я глубоко сожалею, что не отдавал тебе твой дневник. Это было несправедливо, да и бессмысленно. Я этого не отрицаю. Но, — продолжает он, — сама идея, что ты собираешься опубликовать его, издать книгу… — Пим резко передергивает плечами, показывая, что полагает даже мысль об этом непостижимой. — Действительно, у тебя талант, ты хорошо пишешь, но — мне не хочется оскорблять тебя, Анна, — но… это же дневник юной девушки? Кто издаст такое? Кто захочет это напечатать?
— Кто-нибудь найдется, — возражает она. — Если я приведу его в порядок. И переделаю в настоящее повествование.
— Боюсь, ты только навредишь себе. И будешь ужасно разочарована. Спроси у Вернера Нусбаума, ведь он десятки лет был связан с издательским делом. Спроси, скольким авторам давали от ворот поворот.
— Многим, я не сомневаюсь. Но это не означает, что я не должна пытаться. Кто-нибудь заинтересуется книгой о жизни тех, кто скрывался от немцев в убежище.
— Думаешь, сейчас люди хотят об этом читать?
— Все, о чем я написала, было на самом деле.
— Да, было. Но только подумай, что ты предлагаешь. Я первый признаю, что эта жизнь, которая длилась двадцать пять месяцев, не всегда была окрашена в розовые тона. И все мы не были идеальными. У тебя зоркий глаз, Аннеке, но ты судишь людей слишком строго, а иногда — жестоко.
— Так вот в чем дело! В том, что правда выйдет наружу. Тебя пугает не то, что никто не захочет издать эту книгу, а то, что кто-то ее издаст. И ты явишься в неприглядном виде.
— Не только я, Аннеке. Но я вот что хочу тебя спросить. Если ты так уверена, что евреев до сих пор повсюду преследуют, даже здесь в Нидерландах, тебе действительно хочется выставить на всеобщее обозрение самые сокровенные моменты нашей жизни?
Анна хмурится.
— Подумай о своей матери, — говорит ей Пим. — Представь ее себе такой, какой она описана в этом дневнике. — Он смотрит на дочь с сочувствием. — Ведь там много неприятного и несправедливого. Ты в самом деле хочешь, чтобы мир воспринимал ее такой вздорной, черствой и малоприятной, какой ты ее иногда там представляла?
У Анны нет на это ответа. Пим перекладывает салфетку с колен на стол.
— Я вернул тебе дневник потому, что он носит личный характер, и посчитал это правильным. Но у тебя нет права выставлять на публику боль и страдания всех, кто скрывался в Убежище: многих из них уже нет в живых, и они не могут дать тебе на это согласия. Вот почему я должен проявить твердость. Твой дневник публиковать нельзя!
Анна вскакивает на ноги, словно внутри у нее загорелся огонь.
— Как ты смеешь, Пим? Ты говоришь так, словно мой дневник принадлежал и принадлежит тебе и ты можешь возвращать его мне или не возвращать, издавать или не издавать. Я знаю, ты его боишься! Если дневник будет опубликован, ты больше не сможешь считать себя главным среди тех, кто скрывался вместе с нами.
— Я никогда так не считал!
— Неужели? А кем ты себя считал?
