Анна старается не слушать их слишком часто. Она не ощущает в себе достаточно смелости, чтобы думать о бесконечной немецкой оккупации, но и уверенности, что союзники в ближайшее время освободят их, ей тоже не хватает. Нет, она хочет жить сиюминутным и потому всегда так радуется, когда в их маленькое тесное укрытие приходит на ужин Беп. Она в каком-то смысле объединяет их. Живой человек из огромного мира вокруг их дома. Мама любит готовить для Беп и нарадоваться не может на хороший аппетит девушки: она есть все, что бы ни положили в ее тарелку. Чета ван Пелсов в ее присутствии перестает ругать все подряд и пилить друг друга. Беп задумчиво внимает господину ван Пелсу, точно он говорит правду, а не несет чушь, как обычно. Когда он объявляет, что Беп — умная юная дама, она тайком подмигивает Анне. Браво, Беп! Даже старый Пфеффер находит для нее доброе слово — после которого обычно следует список абсолютно необходимых вещей, которые Беп уж постаралась бы для него раздобыть.
После ужина, когда посуда уже помыта, Анна иногда провожает Беп до «их» стороны двери, скрытой подвижным книжным шкафом — демаркационной линией между свободой и заточением. Между жизнью в реальном мире и странным, ограниченным существованием в укрытии. Они — Анна и Беп — часто секретничают, спускаясь по лестнице, подальше от любопытных ушей. Анна рассказывает о настоящем романе с Петером. Стеснительным, но таким чудесным Петером ван Пел сом: оказалось, он вовсе не глупый, а, напротив, объект ее сердечной привязанности. О том, как он ее целует. О трепетной мечтательности, ослепляющей ее после его прикосновений, и о влажном, соленом послевкусия ночных поцелуев. И — по прошествии месяцев — о неизбежном разочаровании, проникшем в ее чувства к Петеру.
Со своей стороны, Беп признается, что опасается за своего парня, Бертуса, который решил скрываться, получив повестку об отправке в трудовой лагерь. Прошло уже много месяцев, и разлука очень давит на них. Они обмениваются письмами, но слов друг для друга находится все меньше. Сегодня вечером она говорит об этом Анне — и в глазах Беп за стеклами очков в овальной оправе отчетливо видны слезы. Анна обнимает Беп, и та уже не скрывает рыданий.
— Беп! Беп, ты чего?
Но Беп лишь качает головой, вытирая слезы, просунув пальцы за стекла очков.
— Просто волнуюсь за тебя. За всех вас. Прости, я не должна бы говорить об этом. Но вы мне стали так дороги, и я не могу за вас не бояться. Немцы на улицах совсем озверели. Раньше такого не было. Может, им страшно, что они проигрывают войну, не знаю, но мне достаточно видеть эти жуткие грузовики, набитые солдатами с винтовками. — Она качает головой. — Мне страшно за вас, за себя и вообще. Даже сидя в конторе, всякий раз, когда я слышу, как на улице останавливается автомобиль, мое сердце готово выпрыгнуть в окно.
— О, я бы на это посмотрела, — Анна пытается подбодрить плачущую Беп.
Беп издает нечто среднее между икотой и слабым смешком и пытается прийти в себя, стараясь дышать глубже.
— И вы, наверху, всегда так мне рады. Вы живете в каждодневном страхе — но ваша мама всегда рада меня накормить.
— Да, с ней такое случается, — охотно признается Анна. — Но дело не в нас, а в вас. В тебе и Мип. В господине Клеймане и господине Кюглере. Когда ты поднимаешься к нам — это настоящий глоток свободы. Поверь, как только ты уходишь, мы все становимся сами собой: напряженными, раздражительными и все время ссоримся и жалуемся.
Анна говорит об этом с улыбкой — ради Беп, — но в глубине души хочет, чтобы это было не настолько правдой.
Кто-то шаркает ногами по деревянному полу:
— Анна? — Это мама зовет ее сверху. В голосе нет злости, только раздражение.
— Да, мама? — отвечает она, понимая: веселье закончилось.
— Отпусти Беп домой. Время возвращаться и укладываться в постель.
— Да, мама, — послушно отвечает Анна. Обнимает Беп на прощание и угрюмо плетется наверх. И мать, закрывая дверь, говорит:
— Я не люблю, когда ты сидишь внизу. Я от этого нервничаю.
«А от чего не нервничаешь?» — хочет ответить Анна, но сдерживается.
— Мама, я сто раз была в папином кабинете. С чего вдруг тебя волнует, что я сижу на лестнице?
— Не знаю, Анна, — честно отвечает мать. — Но я не могу не переживать. Такое уж у меня чувство. Нехорошее. Твой папа говорит, мы все нервничаем — ведь конец войны близок. Может, он и прав. Я только знаю, что чувствую то, что чувствую. Может, поддержишь меня?
И на секунду Анна видит мать без тени осуждения. Ее лицо светится ничем не сдерживаемой добротой.
— Хорошо, мамочка, — говорит она. — Если тебе будет легче. Хорошо.
