— Потому, что в своё время сильно обожглась. Было это пять лет тому назад. Тогда на оптовой базе случилась крупная кража. Яшка, который работал там грузчиком, попал под подозрение. И вот к ней пришли из милиции якобы поговорить просто так, по душам, без протокола: мол, вы ничем не рискуете, на вашем сыне это никак не отразится, мы ему только добра желаем. Ну, она по простоте всё про Яшку и выложила: когда отлучался, кто к нему приходил, что говорил. А потом вся эта информация против Яшки и повернулась. Смолчи она тогда — никакого бы уголовного дела, может, и не было.
— Так вот почему она такая забитая, — понимающе произнёс я.
— Будешь тут забитой от такой жизни, — заключила моя спутница.
Когда мы подошли к дому Гоманчихи, меня вдруг кто-то окликнул. Вглядевшись в маячившую невдалеке фигуру, я узнал Никодима.
— Привет, — вскинул руку я.
— Привет. Куда это ты в такое время?
— К Лукерье Агаповне.
— Зачем?
Я замялся.
— Да так, по одному делу.
— По какому делу?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — шутливо проговорил я. — После расскажу. Как-нибудь потом…
Затхлый, отдававший какой-то гнилью, запах Гоманчихиной хибары заставил меня поморщиться. В носу защекотало. Я чихнул.
— Будь здоров, — бросила бабка Евдокия и впихнула меня в комнату. — Лукерья, ты здесь? А вот и мы.
Я огляделся. Внутренняя обстановка «ведьминой обители», как я и ожидал, была весьма убогой: стены со множеством штукатурных клякс, которыми, очевидно, замазывали отвалившиеся куски краски; проседающий местами пол; потёртые, дырявые половики; старая, полуразвалившаяся мебель; тусклое освещение, исходившее от одной-единственной лампочки, которая без всякого абажура висела под потолком.
Поймав на себе недружелюбный взгляд сидевшей за столом хозяйки, я смущённо отвёл глаза. Та явно была мне не рада. Она даже не ответила на моё «здрасьте». Я хотел было присесть на стоявший у стены диван, но, заметив забившуюся в его угол Серафиму, тут же подался обратно.
Уловив моё замешательство, бабка Евдокия вытащила из-под стола табуретку и слегка подтолкнула меня к ней.
— Присаживайся.
Чувствуя себя Иван-Царевичем, забредшим во владения Бабы Яги, я занял предложенное мне место. Моя провожатая сняла с головы платок и обосновалась рядом.
— Ну, что, Лукерья, вся надежда только на тебя.
Она протянула руку к зажатому у меня в подмышке «спайдермэну». Я отдал ей игрушку, после чего та перекочевала к Гоманчихе. Хозяйка задумчиво повертела фигурку в руках и положила её на стол.
— Этого ребёнка более нет в мире живых, — категорично вымолвила она.
По моей спине поползли мурашки. Внутри что-то болезненно оборвалось.
«Так вот почему она распорядилась не приводить сюда Наталью, — подумалось мне. — Сказать такое при матери было бы, конечно, жестоко».
Серафима соскочила с дивана и подошла к столу. Гоманчиха протянула ей «спайдермэна». Девочка взяла игрушку, вернулась на своё место и крепко прижала её к груди.
Бабка Евдокия тем временем поставила перед хозяйкой ещё один предмет. Это был маленький механический будильник.
«Наверное, Зинкин», — догадался я.
Погладив пальцами по закрывавшему циферблат стеклу, Гоманчиха подняла глаза.
— Когда она умерла?
— Три дня назад, — ответила бабка Евдокия. — Угорела при пожаре.
Губы хозяйки вытянулись в трубочку.
— Это хорошо, — пробормотала она. — Значит, большой подпитки не потребуется.
Я недоумённо нахмурил лоб. Моя провожатая наклонилась к моему уху.
— После физической смерти жизнь человека не заканчивается, — тихо разъяснила она. — Она просто переходит в другое состояние и покидает тело в виде души. Каждая душа имеет свою энергию, которая с течением времени ослабевает. И для того, чтобы вступить с ней в контакт, её нужно зарядить, подпитать. Медиумы делают это с помощью своей внутренней энергии. Они, как бы, становятся донорами. Чем долее душа существует вне тела, тем больше для связи с ней приходится тратить сил.
Висевшие на стене часы пробили полночь. Старухи занялись приготовлениями. На столе появился большой пожелтевший лист ватмана, на котором был изображен разбитый на сектора круг. В каждом секторе значилось по букве. В центре круга, по разным сторонам, были написаны заключённые в квадраты «Нет» и «Да». Возле ватмана поставили старинный канделябр. Хозяйка зажгла свечи, погасила верхний свет, подошла к окну, распахнула шторы, открыла форточку, после чего снова уселась за стол.
— Это для того, чтобы дух понял, что его ждут, — шёпотом пояснила мне бабка Евдокия. — Хорошо, что сегодня полнолуние.
— Почему? — спросил я.
— Потому, что при полной луне духи более активны.
Проникнутый таинственностью антуража, я придвинулся ближе к столу. Гоманчиха поставила перед собой Зинкин будильник и сурово посмотрела на меня.
— Предупреждаю, — проскрипела она, — спиритический сеанс проводится при полной тишине. Говорю только я. Никакие реплики и движения не допустимы. Это может нарушить контакт.
Я послушно кивнул.
В поглотившем комнату полумраке воцарилось абсолютное беззвучие. Хозяйка положила руки на стол и закрыла глаза. Её лицо стало каким-то каменным. Она словно ушла в себя.
