— Спокойной ночи, — сказала, снимая кроссовки. — Наташ, ты идёшь?
— Мне в туалет надо, — тихо поделилась Казарезова и просительно посмотрела на Ворожцова. — Проводишь?
Сверкнули в темноте глаза Тимура. Победно сверкнули, будто он только что выиграл крупное сражение. Ворожцов вздохнул, поднялся и кивнул.
— Конечно.
— Только ты вперёд иди, — шепнула Наташка, чтобы услышал только он. — Я боюсь.
Ворожцов молча побрёл к кустам. Оставлять Тимура с Лесей ему не хотелось, но не бросать же напуганную девчонку одну в тёмном лесу. Наташка тихонько шлёпала сзади. Даже шаги её стали какими-то подавленными, притихшими, сломленными. Ворожцов зашёл за деревья, остановился перед кустами. Включил налобный фонарик, посветил. На всякий случай поводил из стороны в сторону наладонником. Чисто.
Кивнул Наташке:
— Давай.
Казарезова шагнула к кустам, расстегнула пуговицу, замялась. Посмотрела на Ворожцова с мольбой в глазах.
— Только ты не уходи, пожалуйста.
— Не уйду, — пообещал Ворожцов.
Наташка сделала пару шагов, присела. Вжикнула молния. Ворожцов отвернулся, лишая девчонку источника света.
— Посвети, — мгновенно донеслось от кустов.
Стараясь не смотреть, Ворожцов повернул голову.
Куда бы глаза спрятать. А Сергуня, наверное, сейчас бы пялился. Хотя если б не Сергуня, Наташке проводник не понадобился бы.
Снова чиркнула молния. Зашуршало. Ворожцов открыл глаза, только теперь сообразив, что зажмурился от греха подальше.
— Всё?
Наташка кивнула.
— Тогда идём.
Стараясь не смотреть на Казарезову, он зашагал к костру. Но Наташка, словно нарываясь на неловкость, догнала, схватила под руку с таким остервенением, с каким тонущий цепляется за соломинку.
У костра никого не было. Из одной палатки доносилось сопение Мазилы. Из другой — тихое перешептывание. Чёртов Тимур всё-таки увязался за Лесей. Что он ей там сейчас втирает, на что подговаривает? Чего хочет?
Кровь застучала в висках. Ворожцов сел возле костра и опустил голову на руки. Наташка как приклеенная опустилась рядом. Только сейчас он заметил, что её трясёт. То ли замерзла, то ли нервы совсем сдали.
— Обними меня, — попросила она едва слышно.
В первый момент ему показалось, что ослышался. Ворожцов посмотрел на Наташу. Та подалась к нему, в глазах бурлило что-то безнадёжное. Ему стало страшно.
— Слышишь? — добавила Наташка чуть громче.
Ворожцов неловко раскинул руки, обнял. Она прижалась к нему всем телом. Подалась вперёд. Он не понял, скорее, почувствовал, что тянется для поцелуя. Тянется, ждёт ответа. От него. От Ворожцова. А он…
Он думал о том, что происходит сейчас там, в палатке. О том, что шепчет Тимур Лесе.
Поцелуй вышел неуклюжий. Совсем не такой, какого ждала Наташка. Ворожцов прижал её крепче к себе, лишая возможности повторить попытку. Наташа затихла. Какое-то время сидела тихо, как мышь. Потом спросила совершенно отчётливо и трезво, словно не было того безумия, которое терзало её весь день:
— Мы ведь все так… как Серёжа?
— Нет, — помотал головой Ворожцов, чувствуя, что сам до конца не верит тому, что говорит. — Нет, всё будет хорошо. Мы доберёмся, куда планировали, и выйдем из Зоны.
— Неужели твой брат не мог поближе экспериментировать?
— Аппарат надо было настроить на аномалию, — попытался объяснить Ворожцов то, что сам не совсем понимал. — Где аномалию нашли, там и настроили.
— Безумие какое-то, — пробормотала Наташка, вызывая в его памяти образы из прошлого…
— …безумие какое-то, — качает головой Лёшка Эпштейн.
Лёшка — старинный друг брата. Павел учился с ним в школе, потом в институте. Лёшку выперли с четвёртого курса за неуспеваемость. Но он всем говорит, что сам ушёл. Отчасти это правда — если бы Лёшка захотел, мог бы восстановиться. Но гордость взыграла, и он ушёл, сказав, что не желает иметь ничего общего с теоретиками, рассусоливающими на ровном месте и не знающими, о чём говорят.
Павел говорит, что это ребячество. Ворожцов верит брату, но гордая поза Лёшки подкупает и вызывает уважение.
На выпады Лёшки Павел не отвечает.
— Это дурь, Пашик, — продолжает поддевать Эпштейн. Павел терпеть не может, когда его называют Пашиком, Лёшка это знает и дразнит целенаправленно. — Полная дурь. Павел Ворожцов и его научный руководитель кабинетный червяк Василий Александрович Иванченко попрутся в зону отчуждения проверять свои теоретические выкладки.
— Ну да, — поддаётся брат, задетый за живое. — Профессор Иванченко, конечно, ни черта не знает. Потому он и профессор. То ли дело недоучка Эпштейн. Он всё знает уже по факту фамилии.
Вообще Павел не антисемит. Но когда Лёшка достаёт его своими подначками, брат вспоминает про еврейские корни приятеля и начинает по ним топтаться. Лёшка не обижается. Наоборот, веселится ещё больше, чувствуя, что загнал Павла в угол. И это правда. Потому что, если у брата есть другие аргументы, он даже шуток на тему жидов не отпускает.
— Давай-давай, — забавляется Эпштейн. Рожа у него хитрая, усмешка гадкая. — Обижай бедного еврея. Весь мир тысячи лет обижает, так чего бы господину Ворожцову не присоединиться.
