Дело было не только в том, что принято называть материальным интересом, не в том, что мы за эти годы, как говорят, привыкли друг к другу и не могли расстаться, но главное было в том, что мы были уже не молоды. Я никогда не признавался себе в этом, но чувствовал страх при всяком намеке на развод. Моя жена, видимо тоже. Во всяком случае, тема развода стала для нас чем-то запретным и притягательным.
Часто в ссорах мы нарочно грозили друг другу разводом, но, дойдя до этого места, словно пугались и постепенно остывали.
Мы продолжали жить рядом, постоянно подозревая друг друга и убеждаясь во взаимной неприязни, которую мы старательно прятали. Все это было так ужасно и вместе с тем так очевидно банально, что для того, чтобы говорить об этом или просто думать, требовались большие усилия. Мысли об этом были так тяжелы мне, что я только больше запутывался, чувствуя апатию и стыд за какую-то непонятную вину, делавшую меня ненормальным в собственных глазах.
Кроме того, сколько бы я не переживал очередной скандал, сколько бы не думал о разводе, я всегда рано или поздно сталкивался с тем, что основную часть жизни занимают впечатления, не требующие никаких усилий. Были ли это просто люди на улице, или гипноз ночного города, или первая попавшаяся под руку книга, — я всегда ощущал, что эти простые вещи не только поглощают меня без остатка, но делают совершенно другим; и рядом с этой, так называемой примитивной жизнью я чувствовал невольное недоверие ко всему, что я думал и чем мучался. Я не старался специально избегать этих мыслей, но невольно делал все для этого возможное. Самое же простое средство уйти от них было занять большую часть времени чем-нибудь другим, и я стал подолгу пропадать на работе или до закрытия сидеть в библиотеке, часто без определенного дела или интереса.
Иногда, на следующий день после ссоры, я так сильно ощущал в себе этого другого человека, что мне казалось, и нет никакой скрытой неприязни между мной и женой, что все дело только в случайности, в срыве, который надо поскорее забыть. Я шел мириться, обнимал жену за плечи и, видя, как она отворачивает от меня лицо и замирает, догадывался, что она растрогана, смущена и напряжена одновременно, что она ждет чего-то и боится этого, и не верит мне, и измучена этим неверием. Я прижимал ее к себе, целовал невольно улыбавшийся рот и закрытые повлажневшие глаза и чувствовал, как что-то чрезвычайно важное решается в эту минуту. Важнее всего, что я думал и даже мог думать. Но проходила минута, и мы уже говорили о другом. Что-то умирало, однако охватившие нас легкость и оживление мешали это заметить. Не решенный для нас вопрос так и оставался между нами, но мы будто пеленой все закутывали и заслоняли его нашей радостью оттого, что мы оба догадались об этом, что мы чувствуем одинаково и опять говорим на одном языке.
Мне было так хорошо в эти минуты, блаженство не думать ни о чем было так сильно, что мне и в самом деле казалось, будто все важное уже решено или решиться в самом скором будущем. Проходило еще время, и я полностью забывал о своих догадках и только видел, что мы не можем еще касаться некоторых тем, охотно понимая, что надо щадить друг друга.
Мы не договаривали и, улыбкой показывая, что оба знаем о несказанном, расставались до вечера.
Вечером, придя домой, я замечал, что в жене за день происходила какая-то неведомая мне внутренняя работа и она уже не та, что утром. Ее взгляды и интонации будто говорили мне: «Да, да, мы помирились, но не это самое важное. Главное — это дела и еще нечто, о чем мне не хочется говорить». Я ощущал укол самолюбия и уже готовую апатию и, чтобы поправить это, опять, как утром, обнимал жену, чувствуя, что делаю не то, что хотел. Она понимала меня по-своему и пугливо озиралась:
— Ну, что ты? Ребенок увидит. Подожди… Ночью, — говорила она, и я невольно поддавался этой игре.
На следующий день я в самых неожиданных ситуациях вспоминал ночные сцены, не в силах отделаться от неприятного осадка.
Я понимал, что все дело во мне, в той смеси примитивного желания и странного духовного состояния, которое так живо было ночью и так неприятно теперь. Оно-то и мучило меня, вызывая ощущение стыда и неловкости. Но как только я пытался вспомнить его, я видел себя и жену со стороны, и у меня ничего не получалось.
Впрочем, мысли об этом появлялись лишь мельком. Впечатления внешней жизни и тут поглощали разъедавшую меня кислоту. Мое сознание незаметно переключалось на другое.
Думать о себе, о жене, о чем-то конкретном не хотелось, и я думал о людях вообще, о крамольном тогда анализе малых социальных групп, о ролевом поведении в семье, о социальной психологии личности, невольно чувствуя значительность и глубину этих мыслей по сравнению с моим маленьким и неказистым семейным дельцем.
Проходило еще несколько ровных дней, и я видел, что скандалы занимают в нашей жизни совсем незначительную часть времени и что жизнь эта — вполне нормальна и благополучна.
