Среди ночи Алексей ощутил вдруг, как медленно оставляет его забытье, уступая место тяжести тела, и стал вспоминать разбудившие его звуки. Он помнил, что они доносились откуда-то сверху, с потолка, и были похожи на протяжные голоса птиц. Звуки повторились, он понял, что это — шум воды в трубе, и реальность эта больно уколола, будто и в самом деле кто-то неузнаваемо-близкий позвал его и исчез. Слух вернулся к нему окончательно, и гулкие шумы ночного города затопили его сознание, рождая страх темноты. Он еще лежал, не открывая глаз, а затекшая рука уже искала выключатель настольной лампы. Со стула у изголовья упала книга, опрокинулся, звякнув, будильник, и Алексей увидел полоску света под дверью. Он сразу же вспомнил, что сам оставил свет в коридоре, но некоторое время никак не мог поверить, что там никого нет. Он подождал еще и вдруг почувствовал, что губы его растягиваются в улыбку, а самого его заполняет тупая и беспричинная тоска. Машинально, не понимая того, что видит, смотрел он на будильник и думал о том, как провести ночь. Алексей заметил, что опять, по привычке последних дней заснул в одежде, с книгой и поморщился. Ему захотелось на улицу, и в это время он опять услышал разбудивший его звук. В этот раз он ясно различил треск своего дверного звонка. Открыв дверь, он увидел Ирину. Она была одна, без мужа, без детей, с небольшой дорожной сумкой через плечо, и Алексей не знал что и думать. Помогая ей снять ей пальто, он все гадал об этом и невольно улыбался, глядя на ее тронутые легкой усмешкой губы.
С тех пор, как уехала Рената, они не виделись года три, и Алексей не узнавал сестры в этой незнакомо-похудевшей и холодно-красивой женщине. Только в том, как она делала жест рукой, поправляя волосы, и как прятала от него лицо в первые минуты, вспоминалось давнее и знакомое. Она коснулась его губами где-то около уха и на секунду застыла, будто хотела что-то сказать и не смогла. Смущенный этой нежностью, он вдруг почувствовал, что у нее что-то стряслось, но не стал расспрашивать.
— Я поживу с недельку, ты не против? — только и спросила она, и Алексей закивал. Он так обрадовался ее приезду и тому, что будет видеть ее всю неделю, что ни о чем больше не мог думать. Ему опять, как и много лет назад, показалось, что жизнь его переменилась, и он не на долго поверил, что это так.
Впрочем возможно, что именно с этого все и началось. Во всяком случае, когда на следующий день Алексей вернулся с работы и заметил, что Ирина не только прибралась, но даже умудрилась переставить кое-что из мебели, он не узнал своей одинокой квартиры, и эта перемена странно поразила его своей значительностью. Он почувствовал ту же тупую, «машинальную» тоску, что и ночью накануне приезда сестры, и понял, что впервые за долгое время вспоминает Ренату. Рената что-то говорила, но он не разобрал слов. Только губы.
Просыпаясь утром и не видя сестры, Алексей шел смотреть, на месте ли ее сумка, и, находя повсюду бесплотные тела ее вещей, успокаивался до вечера, ожидая ее улыбок, неразличимо-тихих слов и шуршания шагов из кухни в комнату. Ирина так и не сказала ничего о причине своего приезда, и, зная сестру, Алексей не настаивал, но, конечно, догадывался о многом. Дело было скорее всего в разводе, и по тому, как она молчала, Алексей видел, что дело было не решенное.
— Но ведь так долго продолжаться не может? — То ли спросила, то ли подумала она вслух уже в конце недели, и он не знал, что ответить. Не знала и она, но ждала от него каких-то слов и уже заранее насмешливо улыбалась всему тому, что он мог сказать.
Ирина уехала, и в первое время Алексей оказывался по утрам на вокзале, у берлинского поезда, рядом с Ренатой, беззвучно повторяющей все ту же фразу. Потом все успокоилось. На кухне опять примирительно рокотал холодильник, шипел телевизор, словом повалила зима, тягуче-банальная, как телефонный разговор. Изредка приходили деловые письма от сестры. Она занималась обменом на Ленинград и просила его помочь, иногда блестя белым в приоткрытую дверь ванной и протягивая руку за полотенцем, иногда же появляясь у зеркала в прихожей в гибкой фигуре серого платья. Он сочинял ей ответ, но вдруг называл ее Ренатой и в 4 утра, махнув на все, ложился в постель, а днем засыпал на работе, так и не сомкнув ночью глаз. Да и куда было писать?… Там уже никого не было.
