После таких неудач мне всегда приходило в голову, что я занят чем-то ложным и бесполезным, что, наверное, и нет никакого воспитания, как не может быть цели превращения личности в нечто мне самому не ясное. Но, как и в отношениях с женой, дойдя до этого места, я пугался, и мне казалось, что я просто зануден и дидактичен и что, если иначе выражать свои мысли, все будет прекрасно. Однако искренности с сыном так и не было. Он с каждым месяцем проявлялся для меня с какой-то новой, непонятной стороны. Зато постепенно наши отношения стали все больше походить на игру, нам было легко некоторое время, но очередная ссора с женой, и оживавший при этом ужас развода возвращал меня в прежнее мрачное состояние, и все начиналось сначала.
Однажды ночью я обнаружил, что жена сидит в ванной и говорит сама с собой. Испугавшись, я осторожно приоткрыл дверь. Жена вскрикнула, увидев меня, лицо ее растянулось против воли в улыбку, а из глаз покатились слезы. Словно не замечая меня, она не спеша прошла к себе в комнату и легла в постель.
Я долго стоял в темной прихожей, боясь дышать. Я ждал какой-то решимости в себе, и мысли самые дикие приходили мне в голову. Мне показалось вдруг, что жена отравилась и сейчас уже умерла, но я вспомнил, что у нас нет в доме яда. Затем я стал думать, что она перерезала себе вены, но понял тут же, что я заметил бы кровь. Однако и поверить до конца, что ничего этого не было, я уже не мог. Мысль о том, что я желаю ее смерти, приходила мне в голову, но как-то блекло и занудливо, будто кто-то другой пытался думать во мне. У меня и раньше, в тихие минуты, чаще всего когда я шел от остановки домой, бывали странные "мечты", будто моя жена и сын исчезают, и я живу, наконец, один. Но это всегда было чем-то вроде буйного воображения, и я, чертыхаясь, отгонял от себя эти кошмары, боясь "сглазить" и "накаркать". Теперь же, стоя в темном коридоре, я невольно вспомнил об этом, и вдруг странное отчаяние поразило меня. По какой-то ассоциации я понял, что это совсем не бред. "Это — жизнь, нелепость. Убийство!" — озарило меня. Мне стало так страшно в темноте, что я бросился на кухню и зажег свет. Ярко освещенные предметы качнулись. Я уронил табурет, разбил что-то. Это меня отрезвило. Я поднял табурет, подмел осколки, пытаясь унять дрожь и сосредоточиться. Потом открыл аптечный шкафчик, но руки опять не слушались меня, роняя лекарства на стол и на пол. Тут я опять вспомнил, что у нас нет в доме яда, и хотел уже запихивать в рот все подряд, но вдруг почувствовал, что жутко и визгливо кричу. Я обернулся и понял, что кричит стоящая за моей спиной жена. Я бросился к ней и зарыдал.
В девять — звонок. Я вспоминаю о печени, успокаиваю будильник и иду завтракать. После второй операции есть приходится по часам, хотя, честно сказать, смысла в этом нет никакого. Еще на похоронах матери, 15 лет назад, я отчего-то уверился, что умру так же, как и она, от той же болезни. Но я верил в это как-то вообще, отдаленно. Мысли по этому поводу были мрачно–театральные, и я гнал их. Так продолжалось до второй операции. Я знал, что на работе меня уже похоронили, видел, что и жена не верит врачам, по какой-то едва уловимой жесткости и подчеркнутой деловитости врачей, я догадывался, что и они не надеются, но случайное воскрешение не только не избавило меня от страха последних перед операцией дней, а только усилило его. Это был уже не тот страх, о котором мне удавалось забывать, а нечто другое.
Я ощутил вдруг, что внутри меня появилось нечто примитивное и неистребимо живучее. Мое перерождение было настолько омерзительно, что в первое время я вообще не мог ни о чем другом думать. Но постепенно пришла привычка. Одну часть времени я продолжал жить как и прежде, занимая себя привычно–бесполезными делами, а в другую я со страхом обнаруживал новые признаки перерождения и считал, сколько же мне осталось "на самом деле".
Вот и сейчас мне кажется, что нет ничего отвратительнее и грязнее пищи. Я оттягиваю эту процедуру, забираюсь под душ, потом долго бреюсь и, наконец, ощущаю металлический привкус, а иногда резкий укол в печени. Ем я долго и жадно, чувствуя, как похож я на животное.
В автобусе сижу у окна, смотря на парк, освещенный красным солнцем, на груды синеватого снега под голыми деревьями, и даже этот призрак жизни застает меня врасплох.
Я волнуюсь, достаю книгу из сумки и, втискивая себя в текст страницы, продолжаю думать, что все смирение мое — напрасно, бессмысленно. "Это — нормально. То есть естественно, натурально, так и должно быть", — продолжаю я свое давнее.
